Только в вопросе о двух природах Христа «Энотикон» не сказал ни одного слова, как будто такого вопроса вообще не существовало. Это давало возможность каждой из противоборствующих сторон толковать документ по-своему. Легким реверансом в сторону монофизитов было и то, что «Энотикон» анафематствовал всех, кто неправославно мыслил в Халкидоне или на каком ином Соборе. Это теоретически предполагало, что и среди присутствующих на Халкидонском Соборе лиц кто-то мог мыслить не вполне православно. И действительно, ведь на нем присутствовало множество сторонников Нестория и Евтихия – формально против такого положения возразить было трудно[1107].
Как представляется, император подписал этот документ «зряче». Действительно, волнения в Церкви не утихали. Василиск своей «Энцикликой» внес сумятицу в епархиях, а его «Антиэнциклика» ровным счетом ничего не давала, поскольку только приводила ситуацию в первоначальное положение. Созвание нового Вселенского Собора в таком положении, когда единомыслия в Церкви не было, а власть императора держалась на волоске, могло стоить царю трона, а Кафолической Церкви – целостности. Кроме того, военное положение государства было крайне тяжелым. Поэтому царь считал наиболее разумным попытаться найти некую примиряющую формулу, вычленить те православные догматы, которые уже реципировала Церковь и которые являлись общепризнанными, и обойти стороной дискуссионные аспекты.
Такая позиция, основанная на принципе икономии («домостроительства»), не была чуждой для Кафолической Церкви и, особенно, для Востока. И если не воспринимать «Энотикон» как догматический документ, а принять его только как примиряющее исповедание, то по большому счету нужно признать, что критика его нередко чрезмерно строга.
Впрочем, что именно не признается, оставалось только гадать, поскольку, следуя логике, анафематствуя Евтихия, «Энотикон» неизбежно принимал и тот Вселенский Собор, который осудил этого ересиарха. То есть тот самый Халкидон, который напрямую в нем нигде не обозначается в качестве Вселенского Собора. Действительно, как много раз отмечали, у «Энотикона» была масса противников с обеих сторон, но и множество сторонников, и если результат этой идеи был не так красив, как хотелось ее творцам, то разве в этом всегда их вина? Главная же цель, поставленная ими во главу угла, обеспечить единство Церкви, едва ли может быть подвергнута критике[1108]. Для этого Зенон и Акакий, вольно выражаясь, и «разменяли» Халкидонский орос и «Томос» папы св. Льва Великого на «12 анафематизмов» св. Кирилла Александрийского[1109].
Но древняя столица и предстоятель ее великой кафедры реагировали совсем иначе. Выводы Римского папы строились исключительно на правилах формальной логики: если «Энотикон» не признает Халкидон Вселенским Собором, то тем самым он отрицает его, а отрицание Халкидона приводит к подрыву авторитета Апостольской кафедры. Рим понимал этот документ с присущей ему прямолинейностью и категоризмом, помноженными на высокую самооценку своего престола. Как только снятый с места Талайя приехал в Рим и апеллировал к папе Симплицию, тот немедленно заявил протест по делу и потребовал снять Петра Монга с Александрийского патриаршего престола. В этом отношении объективно он был прав: еще недавно патриарх Константинополя Акакий в переписке с ним сам называл Монга еретиком, когда нуждался в поддержке понтифика против императора Василиска. А теперь он уже принял его в общение; где же логика?
Апостолик настойчиво спрашивал Зенона и Акакия: по какой причине в «Энотиконе» умолчали о Халкидонском Соборе как о Вселенском? Те отвечали, что если изложенная в «Энотиконе» формула хороша, зачем спрашивать о Соборе? Правильно ли учение? – вот основной вопрос. Однако папа Симплиций не поддался на эту уловку: «Определение Вселенского Собора есть голос всей Церкви, – отписал он своим корреспондентам. – А личное мнение, чье бы оно ни было и как бы хорошо ни было высказано, не имеет обязательственной силы ни для кого. Не признавать Халкидонский Собор, а его решения выдавать за свои собственные означает лишить его всякой силы»[1110].
Хотя 10 марта 483 г. Симплиций скончался, новый апостолик, Феликс II (483—492), продолжил его линию. Царствование Одоакра в Италии много усилило независимость понтифика от Восточного царя, и папа вновь заявил о Римской кафедре как первенствующей во Вселенной. Он потребовал патриарха Акакия на свой суд (!) и снарядил посольство в Константинополь к императору Зенону. Для обоснования своих обвинений Рим соорудил совершенно надуманную схему: если даже считать, говорили в папском окружении, что из трех патриархов Востока только Петр Кнафей является монофизитом, то Петр Монг, имевший с ним общение, не мог не усвоить его язвы; следовательно, Акакий, общающийся с Монгом, также монофизит. Невероятный по своей эквилибристике софизм!
