Изучая критику «Энотикона», невольно задаешься вопросом: а возможно ли было в то время принципиально победить монофизитов на церковном поприще? Как не раз отмечали, главная причина церковных нестроений заключалась именно в том, что как несторианство, так и монофизитство стало национальной религией сирийцев и коптов. Но императорский двор, впервые столкнувшийся с такой ситуацией, – в отличие от этих ересей, арианство никогда не становилось вероисповеданием какого-то определенного этноса, – не ощутил этой опасной новизны. И сколько бы правительство Зенона ни пыталось найти примиряющую формулу вероисповедания, дела не улучшались, поскольку эти попытки никак не затрагивали этнический и политический аспекты. И эти ереси существовали до тех пор, пока были живы их носители[1122].
Однако уже и из Антиохии пришли дурные вести. Как указывалось выше, еще во времена правления императора св. Льва Великого Зенон пытался обеспечить патриаршее место на Сирийской кафедре Петру Белильщику, но царь и патриарх Константинополя воспрепятствовали этому. Но во времена краткого правления Василиска Кнафей сполна реализовал выпавший на его долю шанс и стал патриархом. Откуда ему было знать, что царство его покровителя окажется столь коротким? И когда Зенон вернулся на престол, он немедленно низложил Кнафея, как пособника узурпатора, и направил в ссылку в провинцию Еленопонт.
Взамен изменника Собор Антиохийской церкви выбрал патриархом Иоанна (475, 495—497), некогда посвященного Петром Кнафеем в епископы. Полагая того сторонником свергнутого Кнафея, патриарх Акакий воспротивился этому решению, и спустя всего 3 месяца вновь испеченный архипастырь был также низложен. Как видим, и Константинопольский патриарх без стеснения проявлял свою власть: и в Александрии, и в Антиохии патриархи ставились и снимались с кафедр по его воле. На освободившуюся кафедру был избран Стефан (477), которого враги вскоре обвинили в несторианстве. И хотя сам император и специально созванный для этого Поместный собор опровергли обвинения и очистили его имя, через несколько месяцев патриарх Стефан был убит собственными клириками, когда совершал Литургию. Толпа безумцев бросила его труп в реку.
Когда об этом узнал император Зенон, он немедленно лишил Антиохийскую церковь права поставлять себе патриарха из среды своего клира (!), тем самым многократно расширив полномочия патриарха столицы. Об этой новации был извещен и папа Симплиций, который в своем письме от 23 июня 479 г. одобрил такое решение (!). Новое назначение состоялось уже по инициативе патриарха Акакия, самолично поставившего архиереем в Антиохию Иоанна Каландиона (481—484), твердого халкидонита. Правда, папа пытался в своем послании отговориться, будто такой прецедент никак не должен служить примером на будущее время, но «ящик Пандоры» уже был открыт. И спустя короткое время папа Феликс II, прекрасно отдавая себе отчет в том, что его восточный собрат-соперник уже не удовлетворяется равенством «чести», но чувствует себя вполне «Вселенским патриархом», гневно писал Акакию: «Я не знаю, каким образом, почему, ты возымел притязания быть главой всей Церкви»[1123].
На свою беду, Каландион вступил в тесные отношения со всемогущим Иллом, не раз выручавшим его из беды, когда монофизиты пытались лишить Иоанна кафедры. Естественно, когда затеянный Иллом государственный переворот завершился катастрофой для его вождей и исавр был казнен, царь, не мешкая, лишил патриаршей кафедры и Иоанна Каландиона, как его приспешника. И по многочисленным настояниям антиохийцев, у которых Петр Кнафей пользовался непререкаемым авторитетом, Зенон вернул того на патриаршую кафедру[1124].
Это событие еще более охладило отношения между Римом и Константинополем: папа был искренне возмущен тем, что лицо, дважды с его ведома отставленное от патриаршей кафедры в Антиохии, вновь было назначено на эту должность. Попытки императора Зенона в очередной раз объяснить понтифику, что низложение Каландиона и восстановление в правах Кнафея вызваны отнюдь не вероисповедальной позицией обоих патриархов, а политическими мотивами, но папа был непреклонен. Стороны зашли уже так далеко, что трудно было найти какой-то компромисс, который позволил бы уладить дело миром[1125].
