Закончилось очередное лето, наступил сентябрь. В дополнение к работе Иннокентий теперь пошёл ещё и учиться. Наполнившее его чувство ответственности и ощущение взрослости поначалу сыграло с ним даже злую шутку. Он начал хамить уже и отцу.
Платону стало обидно.
Ни один его ребёнок не позволял этого.
Хотя причина того, скорее всего, была в том, что другие дети с Платоном до такого возраста никогда и не жили.
Утром он шёл в поликлинику за очередными анализами, думая о поведении Кеши, о своём и его будущем.
В голове невольно, сами собой, стали рождаться строки.
В течение последующих дней он вернулся к набросанному и дописал стихотворение «Сыну»:
Строки Платона невольно стали в чём-то пророческими. Восьмого сентября была шестая годовщина смерти его матери.
А вечером в воскресенье, десятого сентября, его неумолимо потянуло к брату. Тот тяжело болел и по телефонным разговорам с ним Платон понял, что дни дорогого Борисыча уже сочтены.
Хоть бы он дотянул до конца октября, до своего семидесятилетия! – невольно проносилась в его голове.
И вот, к концу дня, Платон неожиданно предстал перед его помутневшим взором. Олег конечно очень обрадовался. Он взял руку младшего и долго не отпускал, расспрашивая о делах еле шевелящимся языком, от чего вскоре устал и попросил оставить его пока одного, отдыхать.
Платон переключился на Елену, в разговоре с которой выяснил подробности последних мучительных дней жизни Олега.
Однако вскоре тот очнулся и попросил жену ему помочь. От него Елена вышла сильно расстроенная. У мужа начались новые боли в районе печени.
Пришлось опять вызывать скорую помощь, ибо прежние обезболивающие лекарства уже не помогали. Пока ждали, Платон подсел к брату и незаметно для него создал своей пятернёй тепловое и биологическое поле над больным местом. Олег почувствовал родную руку и поблагодарил братишку. Но вскоре попросил опять оставить его одного.
Приехала скорая, которая была и накануне. Осмотрели. Поговорили с ещё шутившим больным. Сделали укол и рекомендовали сильные обезболивающие. Уходя, тихо заметили, что всё это уже бесполезно, финиш близок.
Уже было поздновато и на улице. Олег несколько раз прощался с Платоном. Но тому что-то не уходилось.
Он то и дело садился к постели умирающего, и они долго молчали, взявшись рука за руку.
Олег словно пытался с помощью своего любимого младшего двоюродного братишки задержаться на этом свете.
Так и держались они друг за друга: огромная, ко всему привычная, много повидавшая и пощупавшая, тёплая, хотя и с немного скрюченными, жёсткими пальцами, кисть Платона, и интеллигентно узкая, но сильная и жёсткая, худая и даже костлявая, уже прохладная ладонь Олега.
Ему всё-таки удалось окончательно проститься с Платоном, и тот, расстроенный, один ушёл во мрак спасительной ночи.
