Новый вор полностью

Перелесов оставил Василичу Вердена под строжайшую (еще раз кого-нибудь укусит — сядешь!) ответственность и даже назначил (из своего кармана) ежемесячное содержание псу. «Да ты чего, Леснович, — местные люди (бессознательно?) считали Перелесова евреем, — это две мои пенсии!». «Вот и корми от пуза, чтобы на людей не бросался!» «Да он ни-ни! — не поверил свалившемуся на него (еврейскому?) счастью, Василич. — Только на дураков, если сами лезут, или… — задумчиво потрепал Вердена по круглой и лохматой, как в кавказской папахе или в какой-то особенной раввинской кипе, голове, — от кого сильно разит».

«Не чесноком?» — автоматически уточнил Перелесов, мысленно ужаснувшись глубине и всеохватности бессознательного бытового антисемитизма в России.

«Не любит он этого, наверное, на таможне насильно поили», — продолжил Василич, отчасти успокоив Перелесова.

Охаживая себя березовым или дубовым веником (однажды чекист Грибов привез из Омана кедровые — в бане, как в церкви запахло ладаном, так что прислуживавший Василич, помнится, бессознательно перекрестился), бросаясь с мостков в озеро, Перелесов думал, что даже если после России в мире останется одна только русская баня, она существовала не зря.

Подготовив баню и убедившись, что нет нужды в его услугах, Василич обычно деликатно удалялся, а Верден (такой установился порядок) залегал на пригорке черной кучей, зорко контролируя окружающее пространство. «Пусть смотрит, мало ли что», — одобрял псовую вахту Василич.

Наведавшись как-то на базу ранней весной, Перелесов был озадачен неурочной вечерней иллюминацией деревни. Проезжая мимо магазина, он обратил внимание на девушку в ярких красных варежках. Одна из варежек светилась, видимо под ней скрывался фонарик. Шлагбаум перед воротами базы был опутан гирляндой разноцветных лампочек. Окончательно добил Перелесова мигающий огоньками ошейник на шее радостно обрушившего его в сугроб Вердена. «Новый год-то вроде прошел», — с трудом отбился от упорствующего в желании ткнуться ему в лицо засаленной в пахучих дредах бородой четвероногого друга Перелесов. «Это от волков, — объяснил Василич, — свет их смущает. Но, как стемнеет, на улицу только с ружьем. Всех собак и котов в деревне извели. Под сараи подкапываются, коз дерут».

Перелесов тогда прилетел из Москвы на вертолете Robinson R44 сразу после заседания правительства, где курировавший вопросы космической отрасли вице-премьер докладывал о программе освоения Луны. После Волоколамска до самых Великих Лук под прозрачной кабиной вертолета было темно. Скупые горсточки огоньков возникали, только когда приближались к рижской трассе. Все, что вокруг, похоже, было оставлено волкам. Вице-премьер клятвенно обещал обустроить на Луне постоянно действующую станцию через пять лет. «Сколько вам тогда исполнится?» — поинтересовался Сам, когда сопровождающая презентацию космическая музыка смолкла и экран в зале погас. «Тридцать три», — ответил вицепремьер. «Возраст Христа, — дружелюбно улыбнулся Сам. — Мы вас распнем, если украдете деньги и не… вознесетесь. Это шутка», — вздохнув, прервал звенящую паузу и, не прощаясь, вышел из зала.

Волки, рассеянно потрепал по холке Вердена Перелесов, не зря они воют на Луну, на тебя вся надежда.

Приняв нестандартное решение взять в деловую поездку по Псковской области почтенную секретаршу Анну Петровну, Перелесов, как и всегда, остановился на слепой турбазе.

Совещание в районной администрации затянулось. До базы добрались вечером. «Все как прежде, вот только седеет, поникает моя голова…» — крутилась в голове Перелесова строчка из старинного русского романса, просочившегося в машину из передачи местного радио. На сей раз шлагбаум не был перевит лампочной гирляндой, и пытавшийся приветственно вскинуться на задних лапах Верден (в эти моменты он напоминал крупную обезьяну или снежного человека, если бы те вознамерились заключить Перелесова в объятия) был в обычном, не иллюминированном ошейнике.

— Одолели волков? — поинтересовался у Василича Перелесов, боясь поверить, что все как прежде хоть в чем-то наладилось.

Тот не ответил, кашляя в кулак и украдкой косясь на выбиравшуюся из машины Анну Петровну.

— Ты это… Леснович, в баню когда? Все готово. Только в бар за пивом схожу. Как называется, забыл, помню, что темное, — хрипло зашептал в ухо Перелесову Василич.