Новый вор полностью

Перед глазами Перелесова вдруг возникло грустное лицо Самого на параде в день очередной годовщины Победы у задрапированного Мавзолея, или во время шествия Бессмертного полка. Конечно, вздохнул Перелесов, ему больно обо всем этом думать, а еще и (по службе) гордиться тем, что спустя всего лишь полвека, обернулось столь странным результатом. Море, океан погибших. А по морю-океану… яхты, самые большие и дорогие в мире яхты его друзей и соратников. Перелесов давно заметил, что Самому куда больше по душе далекая Первая мировая война. Его лицо светлело, разглаживалось, когда он смотрел на скульптуры вздернувших шашки кавалеристов, бегущих в атаку пехотинцев в фуражках, фотографии ухаживающих за ранеными великих княгинь в белых одеяниях медсестер. Перелесов давно собирался, но все руки не доходили, выяснить, почему у русских, в отличие от немецких и английских пехотинцев, не было железных касок?

Самоубийственная для толерантной Европы откровенность Дениз произвела впечатление на Перелесова. Мелькнула смешная мысль, что Дениз его вербует. Но это было невозможно. Даже если их писали на камеру, видеоматериал шел в плюс Перелесову, укрепляющему связи России с Европой, успевшему громко сказать выскакивающей из трусов Дениз, что неплохо бы провести следующую конференцию Союза городов в Севастополе. Так что неизвестно было, кто кого вербует.

Они сошлись в первый же вечер, опрокинув в гостиничном номере торшер и провалив на пол кроватный матрас. Ощущение волшебной легкости не оставляло Перелесова все три дня, пока длилось мероприятие. Стоило ему только увидеть Дениз, и с души сползал наглухо, казалось, привалившийся камень, тело выходило из повиновения. Перелесов ходил широким шагом, прикрыв взгорбившуюся ширинку папкой, а если папку выхватывали помощники, оттянув сжатыми в карманах кулаками брюки, словно высматривал, кому дать в морду. Как опасный идиот, не пожал руку важному седому члену Европарламента. К счастью, выяснилось, что тот призывал усилить санкции против России и наотрез отказался посещать Крым, так что Перелесова даже похвалили в официальных СМИ.

По графику он должен был вернуться в Москву сразу после своего выступления, но зацепился за двусторонние встречи, продлил командировку. Гуляя с Дениз по угодьям Псково-Печерской лавры, Перелесов думал, что не все потеряно для Европы, если еще встречаются такие девушки, как Дениз, свободно произносящие не только запретное слово ниггер, но и высказывающие подсудное мнение, что холокост… Помнится, Перелесов, извернувшись на кровати ужом (угрем?), не дал ей договорить, запечатал уста страстным поцелуем. Он не знал, к кому попадет, если их все-таки пишут на скрытую камеру, материал. И дико сожалел, что невозможно это было сделать вторично, когда Дениз, проявив возмутительную для европейской чиновницы нетолерантность, на пленарном заседании отключила микрофон у мэра Брюгге — мусульманина-ваххабита, возмущенного высылкой из Бельгии единоверца, всего-то проходившего мимо синагоги и случайно своротившего челюсть какому-то еврею, оказавшемуся искушенным в юридическом крючкотворстве адвокатом.

Перелесов устал в Москве от жилистых, многоговорящих фитнес-подруг, заказывавших себе в ресторанах и кафе блюда, оскорбляющие тарелки, на которых их приносили. Ему было неприятно смотреть, как они хищно склевывают с этих тарелок нечто напоминающее… что угодно, но только не то, что хотелось бы съесть.

Уговорив Дениз возвращаться в Женеву через Латвию, он два дня провел с ней на слепой базе. Когда Василич, трижды предварительно постучав и многократно откашлявшись, заглянул в предбанник — не нужно ли чего, Дениз с русским бабьим визгом вышибла его из бани. А потом фонтанно бросилась с мостков в озеро. Суровый к женскому полу Василич, отследив полет, выдохнул с неутолимой мужской тоской: «Ох, огонь-девка…»

А потом она задремала, раскинув ноги на топчане в предбаннике, и влюбленно-анатомически ее изучавший Перелесов (нижние женские стати, как геометрические параметры цветочных лепестков или снежинок, никогда не повторялись) в очередной раз констатировал, что женщина изначально мощнее, жизнеспособнее мужчины. Хоботом, каким бы слоном ты себя ни считал, нельзя дотянуться до звездного неба, такая посетила Перелесова поэтическая мысль. Он сам не заметил, как смежил хмельные очи, но вдруг проснулся, заслышав царапание в дверь, нетерпеливый, переходящий в повизгивание скулеж, увидев просунувшуюся в проем лохматую голову Вердена. Прежде чем Перелесов успел, как рак, переползти задницей вперед по топчану, чтобы ударить дверь ногой (он остро предвкушал ее вразумляющую встречу с дурным собачьим лбом), Верден черным (как в сериале «Lost») дымом проник в предбанник, размашисто, с оттягом, красным, как пионерский галстук, извилистым языком, с жадным хлюпом прошелся сначала снизу-вверх, а потом сверху-вниз по приоткрывшимся недрам Дениз.