Пилигримы, подумал Перелесов, неужели все-таки протоптали дорожку? И тут же усомнился: шаманы — потомки уничтоженных, загнанных в резервации индейцев. Один этнограф на сельскохозяйственном симпозиуме в Буэнос-Айресе заявил, что они — исчезающий осадок на дне западной цивилизации. Какой им интерес продлевать жизнь таким людям, как господин Герхард?
«Пойдешь со мной в душ?» — прихватила Перелесова за локоть Лора.
«Спасибо, я не играл».
В принципе Перелесов не возражал против водяного секса со склонной к доминированию, фарфорово-гладкой, плотно затянутой в спортивный мундир женщиной на два десятка лет старше, но сам к нему не стремился. Если и играл иногда по соседскому (со скидкой) абонементу на корте, то с приезжающими на фитнес девчонками. У тех и в мыслях не было доминировать над угощавшим их пивом Перелесовым.
Из раздевалки тем временем вышел освежившийся под душем господин Герхард, энергично вытирая на ходу полотенцем загорелую лысину. Надраив ее до медного блеска, он сунул полотенце в рюкзак, надел бейсболку, забросил рюкзак за плечи, взялся твердой рукой за велосипед. Рядом с энергичным теннисистом-долгожителем Перелесов в плотных вельветовых штанах, темной рубашке, кожаных туфлях, в горьковской (времен скитания по Руси) шляпе с обвисшими полями (переоделся в то, что подвернулось под руку) выглядел каким-то любавическим хасидом.
«Удачно съездили, — он все же отобрал у господина Герхарда велосипед, покатил сам. — Я рад».
Он не врал. Возвращение мужа матери к жизни освобождало его от множества проблем.
«Me too», — усмехнулся немец, вонзившись взглядом в футболку пробегавшей по спортивной дорожке девушки. Груди под буквами бились внутри футболки, как крупные рыбы в тесном садке.
С таким-то бюстом, удивился Перелесов, как без «Шо»? В голову даже закралась сексистская мысль, что как раз для умножения «Шо» и бежит распаренная девушка в тесно облепивших (нижний) бюст легинсах.
«Гарантий нет, — вздохнул господин Герхард. — Это не исцеление, это что-то другое».
«Но результат налицо», — констатировал Перелесов.
«Он был седой, похож на обгоревшую кость, я так и не понял, сколько ему лет, — задумчиво произнес господин Герхард. — Оставил меня на берегу реки с биноклем, а сам поднялся на гору в полукилометре примерно вверх по течению».
«Как в книге Кастанеды», — заметил Перелесов.
«Слышал про него, но не читал, — пожал плечами господин Герхард. — Я смотрел в бинокль, но он вдруг исчез, а потом вышел из воды там, где я стоял. Я не видел, как он спрыгнул, как плыл. Он сказал, что понимает мое удивление, но это вовсе не означает, что он, как и я, не умрет. А потом добавил, что смерть — самый интимный момент в жизни человека».
«А дальше?»
«Ничего особенного, какие-то отвары, истолченные коренья, компрессы, ингаляции, мануальная терапия, что-то типа гипноза. Когда прощались, сказал, что не знает, много мне осталось или мало, но в любом случае, даже если завтра, я уйду в разуме и с достоинством, а не раздавленным обездвиженным овощем в памперсах и с трубкой в носу».
«Дай-то Бог, чтобы подольше».
Перелесов прикинул, что уже завтра может вернуться в Кельн, сдать оставшиеся экзамены (они в колледже назывались собеседованиями по предметам) и спокойно ждать предложений по трудоустройству. Ему, как сталинскому соратнику Кирову, «
«Он не знает, кто такой Иисус Христос, — ответил господин Герхард, — они верят во что-то другое».
«Более действенное?»
«Более конкретное и избирательно интерактивное, — туманно (а как иначе?) пояснил господин Герхард. — Их вера там, где был шаман с момента исчезновения с горы до появления на берегу».
Некоторое время шли молча, вслушиваясь в поскрипывание велосипеда.
«Перед отъездом я добавил пункт в завещание, — прервал паузу господин Герхард, — чтобы меня похоронили в Парагвае, в нашем пантеоне в Альта-Парана. Не было никакой уверенности, что вернусь обратно, да еще на своих ногах. Хотя, конечно, я не заслужил Альта-Парана. Я всего лишь рядовой, и к тому же был в плену».
«Что за пантеон?» — Перелесов знал, что в Южной Америке прячутся недобитые нацисты, но никогда не слышал про пантеон.
