Сад при полицейской
Сидя на каменной (клиника располагалась на территории средневекового монастыря) скамейке, Перелесов наслаждался невозможной гармонией монастырского сада, изысканным совершенством расположения пальм, туй, апельсиновых деревьев, растущих вдоль мощеных дорожек камелий, перемежаемых эштрелой де наталь (молочаем красивейшим), живыми изгородями из мимоз, форцизий и глициний, сезонным (апрельским) цветением рододендронов, гигантских ирисов, бугенвиллей и лобелий. Сад возле дома господина Герхарда, прежде казавшийся Перелесову верхом изящества, в сравнении с монастырско-полицейским предстал каким-то стандартным и неодушевленным, точнее — никаким, а еще точнее — как у всех.
Любитель корриды и друг дона Игнасио главврач
«Полковник ВВС, судили за военные преступления в Анголе, двадцать лет назад признали невменяемым. С тех пор здесь. Был преступником, стал садовником. Давно мог выйти по амнистии, не хочет».
«Если бы все вокруг было, как в вашем саду, мир бы стал другим», — заметил Перелесов.
«Это вряд ли, — возразил главврач, — он расстрелял автобус с детьми, думал, что партизаны перевозят оружие. Дети точно не попадут в наш сад».
«Смотря, что принимать за точку отсчета, — сказал Перелесов, — момент, когда он нажал кнопку и пустил ракету, или — когда посадил первый куст в саду».
«Русские… — иронично скривил губы главврач, — любите Достоевского».
«Скорее, Христа, — уточнил Перелесов, — у раскаявшегося злодея больше шансов на рай, чем у законопослушного ничтожества. Если Господь радуется раскаявшемуся преступнику сильнее, чем унылому праведнику, он всяко позаботится о невинных жертвах».
«Слабое утешение, — поднялся со скамейки, давая понять, что разговор окончен, главврач. — У вас пятнадцать минут, я нарушаю закон, полиция может приехать с проверкой в любой момент. Оставайтесь здесь, сейчас она придет».
Он ничего не сказал ни о состоянии матери, ни о том, как долго ее будут здесь держать. Перелесов понял, что главврач не верит в сказки о помешавшейся от горя женщины, считает ее молчание и отказ от еды доказательством вины. У них ничего нет, не очень уверенно успокоил себя Перелесов.
Никогда еще он не видел свою мать такой красивой. Она похудела, ее лицо стало бело-голубым, а губы почти черными. Она выглядела как одушевленная часть окружающего сада. Обняв ее, Перелесов как будто прижал к себе весь райский полицейскопсихиатрический сад, выращенный и доведенный до невозможного совершенства сумасшедшим полковником португальских ВВС, расстрелявшим в Анголе автобус с детьми.
«Я бы хотела здесь умереть», — одними губами, как цветочными лепестками, прошептала в ухо Перелесову мать.
«Плохая идея». — Он осторожно усадил ее на каменную скамейку.
«Я здесь умру», — еще тише произнесла мать.
«Нет необходимости, — прикрыв рот рукой на случай, если райский сад нашпигован камерами, — сказал Перелесов. — У них нет ни одного доказательства. Ты чиста».
«Ты не знаешь», — покачала головой мать.
«Знаю, — не разжимая губ, проурчал Перелесов. — Я сжег флешку с камеры в его спальне. Он велел ее отключить, но она почему-то в ту ночь работала. Теперь ее нет».
«Я знаю, почему! — громко крикнула, разрушив всю конспирацию, мать. — Он хотел записать… — осеклась. — Но это ничего не меняет», — покачала головой.
«Все меняет, — возразил Перелесов. — Я буду ждать тебя дома», — поцеловал мать и быстро пошел к выходу.
Что мне «Молот»? — поднял взгляд в ночное небо Перелесов. Белое лезвие новорожденного месяца нарезало летящие облака, как серые булки. Много лет назад в райском полицейско-психиатрическом саду он дал себе слово никогда больше не говорить с матерью о том, что случилось в Синтре. И держал слово, вспоминая давний, когда тот был в силе и планировал жить вечно, разговор с господином Герхардом.
Перелесову исполнилось шестнадцать. Он учился в посольской школе, жил в съемной квартире в Лиссабоне, куда два раза в неделю приходила убираться
Вечером они отмечали день его рождения на открытой веранде ресторана. Господин Герхард наливал Перелесову как взрослому и даже позвал с собой курить в дальний, отгороженный от веранды передвижной пластмассовой ширмой угол. Европа в те годы только начинала борьбу с курением.
«Знаешь, почему я вожусь с тобой?» — прищурившись, выдохнул дым немец.
Перелесов молчал, предчувствуя, что ответ на этот вопрос его не обрадует.
