Несмотря на то, что охрана была уже на месте, Девора выбрала двоих из эскорта, и те, обнажив мечи, вошли внутрь, пока Илэйн, нетерпеливо притопывая ногой, ждала в коридоре с Авиендой и остальными. Все пытались не смотреть в ее сторону. Проверка комнат не входила в обязанности охраны у дверей, и она действительно думала, что кто-нибудь, воспользовавшись обилием резьбы на фасаде, смог бы влезть с улицы в комнату через окно, но все же, она чувствовала раздражение из-за вынужденного ожидания. Только когда телохранительницы вышли и отрапортовали Деворе, что внутри их не поджидают ни наемные убийцы, ни Айз Седай желающие увезти Илэйн назад к Элайде в Белую Башню, им с Авиендой позволили войти, в то время как телохранительницы выстроились с обеих сторон от дверей. Она не была полностью уверена, что они стали бы ее удерживать, и не пустили бы ее внутрь прежде, чем закончится проверка, но пока не хотела это проверять. Быть удерживаемой собственными телохранителями было бы крайне неприятно, даже если это всего лишь их работа. Лучше пытаться всем вместе избегать подобных ситуаций.
В белом мраморном очаге приемной горел маленький огонек, но он, казалось, не давал никакого тепла. С началом весны ковры убрали, и холод от пола ощущался даже через подошвы ее туфлей. Эссанде, ее горничная, расправила отороченные красным юбки с удивительным изяществом, хотя тощая беловолосая женщина страдала от боли в суставах, от которой старательно открещивалась и отказывалась от Исцеления. Она отрицала любое предположение, которое могло бы быть воспринято ею, как предложение уйти на пенсию. На лифе ее платья была вышита крупная Золотая Лилия Илэйн, и она носила ее с гордостью. По бокам от нее, на шаг позади, стояли две более молодые женщины в похожих ливреях, но с лилиями поменьше, коренастые квадратнолицые сестры по имени Сефани и Нэрис. Застенчивые, но хорошо обученные Эссанде, они сделали глубокие реверансы, почти стелясь по полу.
Возможно, Эссанде была медлительной и болезненной, но она никогда не тратила время попусту в праздной болтовне или на общеизвестные истины. Вот и сейчас с ее стороны не было никаких причитаний по поводу того, насколько сильно промокли Илэйн и Авиенда, хотя без сомнения Гвардейцы ее предупредили.
«Мы обогреем и высушим вас обеих, миледи, и облачим во что-нибудь подходящее для встречи с наемниками. Красный шелк с огневиками на шее должен произвести на них достаточное впечатление. Вам давно пора поесть, прошло уже много времени после того, как вы поели последний раз. И даже не пытайтесь утверждать, что это не так, миледи. Нэрис, пойди принеси еды из кухни для Леди Илэйн и Леди Авиенды.
Авиенда издала фыркающий смешок, хотя и прошло довольно много времени с тех пор, как она перестала возражать против именования ее леди. И поступила правильно, так как Эссанде ей ни за что не удалось бы остановить. В отношениях со слугами есть вещи, которыми можно управлять, и вещи, которые следует просто терпеть.
Нэрис скривилась, почему-то глубоко вдохнула, но потом еще раз сделала низкий реверанс в сторону Эссанде, и еще один чуть ниже в сторону Илэйн – она с сестрой столь же преклонялась перед пожилой женщиной, как и перед Дочерью-Наследницей Андора – перед тем как собрать юбки и устремиться в коридор.
Илэйн тоже скривилась. Очевидно, телохранительницы также рассказали Эссанде о наемниках. И о том, что она не ела. Она ненавидела людей, говорящих о ней у нее за спиной. Но может эта раздражительность всего лишь из-за переменчивости ее настроения? Раньше она не припоминала, чтобы ее расстроило всего лишь то, что горничная заранее знала, какое платье достать, или то, что кто-то знал, что она желает перекусить, и посылал за едой без ее приказа. Прислуга шепталась между собой – по правде говоря, сплетничала без конца; но это неизбежно – и обсуждала все, что могло бы помочь лучше служить их хозяйке, если это была хорошая прислуга. Эссанде была очень хорошей горничной. Однако, это раздражало, и раздражало еще больше от осознания того, что ее раздражение бессмысленно.
Илэйн позволила Эссанде провести их с Авиендой в гардеробную, Сефани вошла следом. К этому моменту она чувствовала себя очень несчастной, промокшей и дрожащей, не говоря уже о том, что сердилась на Бергитте за то, что та ее покинула, а также испуганной тем, что заблудилась в месте, где выросла, и угрюмой из-за сплетничающих о ней телохранителей. По правде говоря, она чувствовала себя абсолютно несчастной.