Еще недавно казавшаяся незыблемой Империя была разрушена в один час, и малочисленному по составу временному правительству все стало даваться без труда. Оно нигде не встречало препятствий и не испытывало недостатка в деньгах, так как все расходы временного правительства, существовавшего семнадцать дней, и суммы, затраченные на вступление короля в Париж, были оплачены из бюджета в размере двухсот тысяч франков.
Сенат по указанию Талейрана освободил армию и народ от данной Наполеону присяги. Независимо от этого, Наполеон подписал в Фонтенбло отречение в пользу своего сына, а регентшей назначил Марию-Луизу, свою жену и дочь императора одной из победивших держав. Весть об этом отречении как раз и привезли в Париж Коленкур, Ней и Макдональд. Талейран попросил их пожаловать на совещание, но они категорически отказались иметь с ним дело, а отправились прямо к императору Александру. Русскому императору идея передачи французского престола сыну Наполеона нравилась гораздо больше, чем проект Талейрана с Людовиком XVIII, да и австрийский император не мог не поддерживать эту комбинацию, при которой его дочь становилась фактической правительницей Франции, а его малолетний внук – номинальным французским королем.
Но Талейран продолжал твердо стоять на своем. «Он продал Директорию, он продал Консульство, Империю, Императора, он продал Реставрацию, он все продал и не перестанет продавать до последнего своего дня все, что сможет и даже чего не сможет продать», – говорила о нем именно в те времена хозяйка влиятельнейшего в Париже салона и знаменитая писательница Жермена де Сталь, которая горько каялась, что помогла его карьере в 1797 году, упросив Барраса дать ему портфель министра иностранных дел.
Строго говоря, положение Талейрана в эти дни было не из приятных. Конечно же за его мартовско-апрельские «заслуги» он мог надеяться на благодарность только со стороны Бурбонов. За то короткое время, что он был главой временного правительства, он успел выискать в архивах и уничтожить компрометировавшие его документы о казни герцога Энгиенского, а также целый ряд других не очень хорошо характеризовавших его бумаг. Успел он также разными путями присвоить и очень много казенных денег, которые в эти критические дни уже ушли от Наполеона и еще не дошли до представителей новой власти. Бывший член Конвента и Директории Баррас позднее приводил такую цифру взяток и хищений Талейрана, совершенных им в 1814 году в связи с реставрацией Бурбонов, – двадцать восемь миллионов франков. Правда это или нет, сказать трудно, ведь Баррас теперь был врагом Талейрана, но бесспорным является одно: Талейран был сказочно богат и не хотел с этим богатством, каким бы способом оно не было добыто, расставаться. Кроме того, он не прочь был сохранить свое княжество Беневентское в Италии, пожалованное ему Наполеоном, а также все знаки отличия, полученные им от Наполеона.
Неприятно было лишь то, что семейство Бурбонов и не думало скрывать признаки своего более нежели отрицательного отношения к моральным качествам Талейрана. Оно, казалось, совсем не желало признавать его главным автором реставрации своей королевской династии, не говоря уж о том, чтобы считать его своим благодетелем. Герцог и герцогиня Ангулемские, то есть племянник и племянница Людовика XVIII, в общении с ним обнаруживали даже нечто очень похожее на брезгливость. Сам Людовик XVIII был скептичен и насмешлив, а уж он-то умел говорить неприятности. Довольно резок временами бывал и брат Людовика XVIII Шарль-Филипп д’Артуа, впоследствии король Карл X.
Наконец, среди придворной аристократии ставки Талейрана тоже котировались не очень высоко. Эта аристократия состояла из старой, в значительной мере эмигрантской части дворянства, из так называемых бывших, вернувшихся вместе с Бурбонами, а также из новой – наполеоновской, за которой остались все ее титулы, данные императором. И те и другие, кто тайно, а кто и открыто, ненавидели и презирали Талейрана.
Старые аристократы не хотели простить ему его религиозного и политического отступничества в начале революции, отнятия церковных имуществ, антипапской позиции в вопросе о присяге духовенства, всего его политического поведения в 1789–1792 годах. Они были возмущены и его ролью в похищении и казни герцога Энгиенского, его содействием полиции в гонениях на аристократов-эмигрантов, прятавшихся на чужбине. С другой стороны, наполеоновские герцоги, графы и маршалы гордились тем, что они, за немногими исключениями, присягнули Бурбонам лишь после отречения императора и по прямому разрешению низложенного Наполеона, а на Талейрана и ему подобных они смотрели, как на презренных изменников, продавших Наполеона из вонзивших кинжал ему в спину, как раз в тот момент, когда он из последних сил боролся против всей Европы, отстаивая целость французской территории. Наконец, и те и другие не только прекрасно знали о, скажем так, «свободном» обращении Талейрана с казенными деньгами и о принимаемых им бесчисленных взятках, но и, волей или неволей, преувеличивали полученные им суммы.
