Ну а теперь – убийство! полностью

Посыльный, подражая автомобилистам, изобразил жест поворота, резко взял влево и завел ее в помещение, напоминавшее вытянутую пещеру. Вдали, у двери в павильон, Моника увидела, как из него выходит небольшая группа работников, и услышала, как звякают настенные часы. Она испытывала смесь тревоги и надежды, что не останется здесь в полном одиночестве.

Нагнав посыльного, она резко сказала:

– Послушайте меня! Где мистер Хэкетт?

– Не знаю, мисс, – ответил юнец, стремительно поворачивая голову, будто находился на учебном плацу, и так же стремительно возвращая ее в исходное положение.

– Но вы же говорили, что он передал вам сообщение для меня?

– Информационная доска, мисс.

– Что?

– Информационная доска, мисс.

– А куда, вы говорили, мы идем? В действующий дом на площадке восемнадцать восемьдесят или что-то в этом роде?

– Она называется восемнадцать восемьдесят два, – апатично поделился информацией посыльный, – потому что это время действия фильма. Это был костюмный фильм. О враче, который оказался убийцей. Вот, мисс. «Альбион филмз» к вашим услугам. Хорошего дня.

Тогда Моника узнала вытянутую темную площадку, на которой они стояли. Это была как раз та улица в пригороде, воспроизведенная в стенах павильона для съемок фильма по рассказу Уильяма Картрайта. Последний показывал ее Монике не далее как полчаса назад. С близкого расстояния она выглядела реалистично и весьма пугающе. Улица, с обеих сторон которой выстроились дома, была вымощена булыжником из какого-то сероватого гипсового состава. Хотя большинство домов представляли собой лишь бутафорские фасады, один из них – тот, в котором жил врач, – был выстроен и обставлен целиком.

Стоящие поодаль фонари отбрасывали на крыши домов тусклый свет, отчего окна на верхних этажах мерцали, а серые фасады приобретали синеватый оттенок. Внизу стояла такая темень, что Монике приходилось двигаться на ощупь. Кругом не было слышно ни звука. Под «действующим», видимо, подразумевался дом врача. Маленький и низенький, с фасадом из серого камня и полукруглыми окнами наверху и внизу, он напоминал кукольный дом. Отделанные рюшем кружевные занавески на окнах были целомудренно задернуты. Возле двери со старомодным шнурком звонка и крыльцом в две ступеньки красовалась медная табличка с надписью: «Родман Тэрисс, врач».

Из всех странных мест, что мог выбрать мистер Хэкетт, это было самое странное. Моника обернулась к посыльному:

– Но зачем…

Посыльный испарился.

Поднявшись по ступенькам крыльца, она последовала импульсу экспериментатора и потянула за медную шишечку звонка, в ответ на что тут же раздался протяжный звон колокольчика, заставивший Монику вздрогнуть.

Реалистично выглядела и вспузырившаяся краска на двери. Стоило Монике коснуться двери рукой, как она распахнулась.

Ее взору открылась маленькая прихожая, где стоял такой затхлый запах, что было трудно дышать. В сумраке Моника смогла различить лишь лестницу, которая поднималась вдоль стены справа, а слева располагались двери, что вели в две комнаты на нижнем этаже.

– Эй! – подала голос Моника.

Ответа не последовало. Переминаясь с ноги на ногу на пороге, она испытала легкий приступ беспокойства и почувствовала странную нервозность. Однако она понимала, что это все чепуха. Это же не в самом деле уединенный дом на полуночной улице где-то в окрестностях города! Перед ней раскрашенная декорация на съемочной площадке, сконструированная посреди павильона, который напоминает большущий амбар, а вокруг нее ходят, разговаривают и смеются люди.

Моника вошла в маленькую прихожую, где были еще две ступеньки, поднявшись по которым она ступила через открытую дверь в комнату, что окнами выходила на фасад. Тут она ударилась лодыжкой о стул, слегка ободрав ее. Страха Моника не испытывала, зато почувствовала внезапную злость на Томаса Хэкетта, который поставил ее в столь глупое положение. Неужели нельзя было напрямую сказать, что им нужно? К чему эта буффонада?

Вынув из сумочки коробок, Моника чиркнула спичкой. В неверном пламени спички она увидела комнату, которая была устроена настолько реалистично и меблирована с таким совершенством, что Моника ощутила едва ли не шок: складывалось впечатление, что она действительно проникла в настоящий дом.

В Ист-Ройстеде и окрестностях именно так комнаты и обставляли. Они были буквально пропитаны атмосферой девятнадцатого века. У мистера Ленсворта, стоматолога из Ридли, была почти такая же приемная. Стол в середине комнаты покрывала красноватого оттенка скатерть с кисточками, а на спинки стульев были накинуты салфетки. Картину «Банджоист», что висела над каминной полкой, Моника много раз видела в доме своей бабушки Стайлз.

Спичка погасла. Тогда Моника заметила, что на противоположной стороне комнаты есть дверь, из-под которой пробивается тонкая полоска желтого света.

Мистер Хэкетт говорил что-то о задней комнате. Натыкаясь на предметы, Моника добралась до двери и открыла ее.