О л ь г а: Вполне в духе Емелина. Бедняга, могу себе представить, как он перепугался, когда прочел письмо. Если Наташа умрет – на нем останется дочка, которая ему сто лет не нужна. Придется о ней заботиться, внимание уделять, а как же поездки на курорты с любовницами? Да что поездки, даже на ночь нигде не останешься. Это же ему придется весь образ жизни менять, а не хочется. Если Наташа выживет – то останется инвалидом и уродиной, с ней разводиться будет как-то неловко, все знакомые отвернутся. Ему же всегда было важно, чтобы он в глазах окружающих выглядел чистеньким и благородненьким. Опять же тяжело больная жена – а как же развлечения с бабами? Жену ведь надолго одну не оставишь. Вот он и сообразил эту комбинацию: с одной стороны, про болезнь жены ничего не знаю, так что с меня взятки гладки, с другой стороны – новая любовь, неземная, с кем не бывает, но всегда это считается уважительной причиной.
Д у х: Фу, как нехорошо… Я-то был уверен, что все сошло гладко. А они, оказывается, все знали. Представляю, что Наташка обо мне все эти годы думала и как она меня ненавидит. Но все-таки интересно, кто меня заложил?
С к у р а т о в: Да-а-а, веселенькая история… Я ведь знал только половину.
Д у х: Которую?
Н а т а ш а: Которую?
С к у р а т о в: Лёля мне рассказывала, что Емелин бросил вас с ребенком без копейки, и вы ему этого не простили. Больше я ничего не знал.
Д у х: Ну прямо-таки, без копейки! Я что, имущество с ней делил? Я ей квартиру оставил и алименты платил, пока дочке восемнадцать не исполнилось, так что нечего на меня напраслину возводить.
Н а т а ш а: Не совсем так, молодой человек. Емелин ничего со мной не делил, но делить-то, в сущности, было и нечего. Квартира, в которой мы жили, была моей, у Емелина была другая. Машину делить было невозможно, он же хитрый, оформил на своего отца и ездил по доверенности. Гараж на мать записан. Но алименты платил исправно, что верно – то верно. Только какие это были алименты? Двадцать пять процентов от оклада по месту госудаственой службы. А его доходы от коммерческой деятельности оказались как будто и не при чем. И вот теперь представьте: мы жили на эти самые доходы от коммерческой деятельности, потому что на его государственную зарплату я могла только два раза в магазин сходить за продуктами. Весь уровень жизни у нас был рассчитан исходя из тех, коммерческих, денег. И вдруг я оказываюсь без всего этого… Больная, умирающая, с перспективой в лучшем случае инвалидности и уродства, и с несовершеннолетней дочерью на руках. Но мы отвлеклись. Вас же интересовало, в какой момент я разлюбила Емелина? Да в тот самый, когда узнала, что он прочел мое письмо и испугался. Да, я могла сопротивляться, могла настаивать на материальной помощи, не давать развода и все такое… Но зачем? Зачем мне такой муж – трус, подонок и вообще полное дерьмо?
Д у х: Это я дерьмо? Я – дерьмо?! Я – трус и подонок?! Нет, ты слышала, красавица?… Слышала, да? И что?… Мягко сказано?… Еще и хуже можно назвать?… Да ладно, что ты понимаешь в нашей жизни, тоже мне, морализаторша нашлась. Плохо, конечно, что они теперь все это знают.
О л ь г а: И тогда Наташа решила, что вернет все на круги своя. Ты только посмотри, Санечка, посмотри на нее! Она опять здорова и богата, она добилась того, чего хотела. Ой, Наташечка, я так тобой всегда восхищаюсь! Я так хочу быть похожей на тебя. Ой, я же хлеб не подала! Какая я растяпа.
Скуратов с готовностью встает.
С к у р а т о в: Я принесу. Какой порезать, белый или черный?
О л ь г а: Мне белый, пожалуйста.
С к у р а т о в: А вам, Наташа?
Н а т а ш а: Мне не нужно, я хлеб не ем. Я на диете.
Д у х: Правильно, Наталья Михайловна, хлеб вреден. А эта дурочка пусть ест, разнесет ее к сорока годам – ни в одну тряпку не влезет, всё, что я ей покупал, псу под хвост пойдет, а на новые денег не хватит. Попомнит еще Емелина, до поздно будет. Вот так-то!
Скуратов уходит на кухню, берет нож, режет хлеб.
Н а т а ш а: Лёлечка, я тебе хоть один раз давала плохой совет?
О л ь г а: Нет, а что?
Н а т а ш а: Тогда послушайся меня, не делай ставку на этого молодого козла.
О л ь г а: Но почему? Тебе не понравился Саня?
С к у р а т о в: Ах черт! Порезался…
Скуратов идет к женщинам, держа на весу окровавленный палец.
Д у х: Конечно, еще бы тебе не порезаться, у меня ножи золингеновские, это тебе не кот начхал. Над раковиной держи руку, над раковиной, чё ты мне кровью на пол-то капаешь, это же натуральный паркет! Отмывай потом за тобой… Вот правильно Наташка про тебя сказала – молодой козел. Куда ты поскакал в комнату? Сиди на кухне и не рыпайся, там на полу керамическая плитка.
