Словно наполненный холодной яростью шар лопнул со стеклянным звоном у Дмитрия в груди. Поросшая волосками лошадиная морда, скаля длинные зубы, тянулась к его лицу. Не дожидаясь, пока лошадь укусит, он обрушил ей на морду кулак. Лошадь всхрапнула и завалилась на бок, лягая воздух, – он отпрыгнул, уходя от случайного удара копыта. Дмитрий только оглушил животное, но все равно кисть заныла от удара даже под кольчужной рукавицей.
Негр запутался ногой в стремени и беспомощно барахтался, стараясь освободиться. Лошадь силилась встать и падала снова, мотая всадника. Тот вдруг дико заорал от боли. Животное испугалось, дернулось и наконец поднялось. Лошадиные ноги тряслись, морда опустилась к самой земле, с губ падала пена. При рывке негр высвободился из стремени. Он отполз чуть в сторону и со страхом глядел на Дмитрия, который обошел лошадь и теперь приближался к нему. Его физиономия из черной превратилась в серую.
“Гвардеец, – промелькнуло в мозгу у Дмитрия. – Как удачно”.
Негр потянулся за ножом, но Дмитрий опередил, метнулся и наступил на руку, прижав к земле. Морда у негра стала цвета свежего пепла. Дмитрий сел на него и схватил рукой за горло.
– Пароль, – потребовал он. – Пароль, чтобы пройти к шатру эмира. Говори, черная собака.
Негр захрипел, дергаясь. Он вращал налитыми кровью белками и скалил зубы. “Не скажет, – подумал Дмитрий. – А мне нужен пароль”. Он низко склонился над негром, заглядывая в ополоумевшие глаза.
– Ты не знаешь, кто я? – зловещим голосом произнес он. – Глупый черный человечишка. Я съем тебя живьем, а напоследок полакомлюсь твоей душой. И после смерти ты станешь верным моим рабом.
Глаза негра вылезли из орбит. Остановившимся диким взглядом он смотрел на Дмитрия. “Сработало или нет? – подумал Дмитрий. – Если не сработало, плохо”. Он чуть ослабил хватку и потребовал снова:
– Говори.
– Кадум[32], – прохрипел негр.
– Ты не ошибся?
– Кадум… кадум, – хрипел полузадушенный гвардеец.
– Жаль мне тебя, Максимка, – сказал Дмитрий по-русски.
И вмазал гвардейцу кулаком в лоб. Чернокожий потерял сознание. Дмитрий одним движением перекатил гвардейца со спины и огляделся. Никого. Удачно. Со всех сторон закрывают холмики. Шагах в пяти из травы выглядывал крупный валун. Рядом с камнем паслась успокоившаяся лошадь.
– Жаль, – повторил Дмитрий, хватая курчавую башку за лоб и подбородок. Упираясь коленями в спину отрубившегося негра, он со всей силы рванул голову на себя и сломал шею. – Нельзя мне, чтобы ты живым остался, – объяснил Дмитрий бездыханному телу. – Болтать будешь.
Он ухватил труп за шиворот и потащил к валуну. Положил мертвую голову на плоскую вершину камня, занес над ней ногу и резко ударил. Послышался хруст. Дмитрий приподнял за волосы голову мертвеца. Осмотрел.
– Мало, – с сожалением произнес он. И ударил головой трупа о камень. Валун окрасился кровью.
– Теперь порядок, – пробормотал Дмитрий. – Слетел с лошади, попал башкой на камень. Шея сломана, морда разбита.
Потом вернулся на место убийства и разыскал нож.
– Дактилоскопии еще не существует, – сказал он покойнику, вкладывая нож в пустые ножны. – И ты мне не опасен.
Он развернулся и зашагал к лагерю. Его вдруг охватило ощущение приподнятой радости, даже шум и крики, доносившиеся из низины, не мешали. Мысль о только что совершенном убийстве – лишь ради того, чтобы добраться до Хромца, – нимало не трогала. Дмитрий наклонился, сорвал травинку, сунул в рот и принялся жевать, поглядывая на небо. Синее, безоблачное, глубокое… В середине оно переливалось кобальтом. И трава под ногами зеленела, словно малахит. Словно светилась изнутри…
– Трусишь, – сказал он себе. – Просто-напросто трусишь. Потому и отговариваешься.
Чушь, конечно… Он вовсе не трусил. Просто будь он хоть трижды мертвым для своего потерянного времени, здесь он все-таки жил – сердце билось. И хотело продолжать биться, несмотря ни на что. А он шел туда, где мерные биения его жизнелюбивого сердечка могут затихнуть раз и навсегда. Вот и колотится сердце, как бешеное, – им же рискуют. Пусть мозг знает, что риск оправдан, – сердцу на это плевать. Оно выстукивает: “Жить, жить, жить…”
Наконец до заторможенного мозга дошло, что более или менее благополучное существование черт-те где в средневековье так просто не происходит. Просто только кошки на свет появляются…
Все отчаяние и тоска. Они, проклятые. Как шоры, за которыми не углядеть очевидного… Его всякая собака за глаза зовет Тимуровым Гулем, а он только ушами хлопает. Прозвище, конечно, еще то – нечисть в облике прекрасной девицы. Хохмачи… В глаза уже, правда, давненько по-другому зовут. Увайси – Одержимый. Зауважали в конце концов, черт их дери. А все после того, как Халиль-Султану сказал: “Нет”. А сам Тамерлан не мычит и не телится. Но если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе…
Подспудное ощущение “сени Тамерланова крыла” над собой – не горячка воспаленного воображения. Она есть, невидимая тень Хромца, маячащая за спиной. Ангел-хранитель, мать его…
