И как только Рей, обвёл их — не спешным — «хищным» взглядом то все его «чувства» и все его «мысли» пришли в некий — и столь ему знакомый — и «надоедливый» — «хаос». Он словно «вышел за грань» их липкой и «проклятой» — «зоны контроля» и теперь, «видел» как «они», тут суетятся и бегают пытаясь нанести «друг другу» как можно — «больше увечий», словно какие то — старые котята которые «ни как не могли поделить одну и такую тухлую „мышь“. И весь „этот фарс“ его заставлял улыбаться — понимая что они по прежнему — как бестолковые „дети“, застряли в убогой и такой бездарной „войне“ в которую они так яростно „играют“ и не собираются — её — „заканчивать“ не желая, ни кому „уступать место“ на „этом -прогнившим троне“. „Вот "клоуны!“» — только и смог проговорить про себя Рей, на которых больше он не хотел — тратить — и своё драгоценное время и столь — «проклятую энергию», которые всё больше манили его к долгожданной — и неизбежной — «свободе».
Рей, с самодовольной ухмылкой на лице решил наконец — покончить с этим цирком и — сделать этот «день» незабываемым для всех «этих» «марионеток» — показать — как всё на самом деле и что — он уже ни какой не «мальчик на побегушках» а что — «теперь», именно он — «хозяин игры». Он нащупал — где-то в памяти — убойную для всех «них» — «коронную фразу» — от которой в их «жалких душах» наконец — отыщется — остатки «их проклятой правды».
«Эй, клоуны! Ты что не помнишь меня? Альцгеймер прихватил⁈» — и Рей вдруг залился жутким хохотом — от увиденной картины, словно перед «ним» выступал весь «цирк дю Солей» с таким нелепым и таким убогим «представлением». — «Я же Рей, а если ты забыл, то я — помогу тебе — вспомнить!»
«Где твой страх? Где твоя сила?!! Где — наконец — та „великая и столь значимая мощь“ которая, так отчаянно — пыталась — отнять у меня — мою „свободу“„, и где — ты так «жадно и безрассудно» — пытался — её на мне, так "пошло и бездарно“- „испытать“⁈ — выкрикнул Рей, и тем самым наконец то разбудил — тот, дремлющий „огонь“, у тех кто, всё „ещё пытался“ не „умереть "до конца“».
Мелкая падла вздрогнула, на его злом лице вдруг появилась гримаса — смесь безумия и злости, где его рот вновь пытался «извергать» какие то бессвязные угрозы, а в зрачках опять заплескалась тупая и «надоедливая» ярость, словно старая шарманка, играющая свою одну и ту же убогую «мелодию», где он всё ещё, пытался усидеть на старом проклятом — " троне".
А «великан» всё так же не двигался. Словно — «тяжёлый якорь» что навсегда «врос в берег» он всем своим убогим и печальным видом показывал — что с его «прошлым» всё «закончено» и что, — теперь — «в этом проклятом мире» — его ждала — только жуткая «кончина». Рей от увиденного «скривился» понимая — все «эти уроды» на «этом месте» больше не интересны и он должен пойти дальше, — пропуская этих — «опоздавших на этот бал — проклятых — „пустоцветов“» — что тянули — соки — на протяжении всей его — столь грязной и кровавой — идиллии.
И всё понимая, но так же — всё «предчувствуя» Рей с иронией «хмыкнул» и — резко развернулся, полностью отбрасывая, прочь все — свои прошлые — страхи — и с неистовым порывом и с «новой жаждой» в своей «душе», кинулся «туда» — «за грань» всего этого столь «жалкого представления» где он был намерен сорвать последнюю маску и в «их убогом» — " логове" и показать всем — что его игра — подошла к своему, столь «ожидаемому и "неизбежному» — «завершению».
" Ну, что — мои «собутыльники» — раз вы тут все — так и «решили допиться до дна»⁈ То я — вам — тут как «назло» не стану — вам «мешать»" — хрипло — «пропел» Рей.
«Поиграйте — теперь — без „меня“ — раз — „сами «решили» меня с «вашей убогой игры» — с позором «снять»«, — и злобно хохотнул. Он поднял "ключ» высоко в «руках» и, показав его, всем этим «прогнившим», «падальщикам» — прыгнул в «проход» словно в — черную — пропасть, давая понять, что в этот раз, «его "новый мир», где — всё это “ дерьмо» — не пройдет.
И исчез.
Рей стоял, как скала посреди бушующего моря, наблюдая за тщетными попытками маленького паразита сохранить свое достоинство. Он словно игрался с ним, как кошка с мышью, то приближаясь, то отстраняясь. Его ухмылка, превратившаяся в некую злобную гримасу, не сходила с лица. В ней читалось не только презрение, но и предвкушение — кровавого и жестокого танца — который должен был начаться — со всех его извещений. Он чувствовал себя не охотником, а скорее — садовником, что обрезает мертвые ветки, и его разум наслаждался — от этой возможности, что сам «предоставил» — этому уродцу. Он был словно — заведённая пружина, готовая в любую минуту сорваться — с «поводка», и показать всем им — чего он на самом деле — стоит. И на их, таких «жалких и столь ничтожных» — «глазах» — он готов был — наконец, продемонстрировать свою «истину».
