— Я тоже охотно засвидетельствую это, — сказал Пан. — Я чувствую, что с каждым днем становлюсь все более грубым и вспыльчивым.
С помощью руки он тихонько передвигался по столу. Оказавшись против генерала Магуайра, он оскалил длинные зубы.
— Если протокол не ведется, — сказал генерал Магуайр, — то пусть его начнут вести. Разве никому не приходило в голову, что это, может быть, не шимпанзе, а замаскировавшийся русский?
Даже начинающий художник смог бы изобразить наступившую тишину — она была густой и вязкой, как растительное масло в Арктике. Счастливчик позже клялся, что он слышал, как щелкнули каблуки Гориллы, но Горилла это отрицал.
Первым опомнился доктор Бедоян.
— Вы кладете пятно на мою профессиональную честь, сэр, — сказал он.
— Сынок, похоже, вас только что повысили в должности, — шепнул на ухо Бедояну старший медик.
— Ах да, — сказал генерал Магуайр, — я об этом не подумал.
— Уведомите службу безопасности, генерал, — сказал профессор. — Никаких сведений прессе, пока все не будет закончено. А потом очень короткое заявление: шимпанзе запущен на орбиту; полет был успешным или нет.
— Вышло или не вышло, — сказал генерал и удалился. Пан Сатирус соскочил со стола, заковылял к двери и остановился между Счастливчиком и Гориллой. Взял их за руки.
— Вас двоих он слушается? — спросил профессор.
— Да, сэр, — сказал Горилла.
— Тогда уведите его в ту комнату.
Когда они направились к двери, заговорил старший медик.
— Пан, это будет примерно через полчаса. Макака уже привязали в кабине; мы должны убрать его и ту… штуковину, о которой вы упоминали.
— Ладно.
— Вам не следует пока что ни есть, ни пить.
— Хорошо.
Медик посмотрел на Счастливчика.
— Особенно — не пить, — добавил он и вышел.
— Дошлый малый, — сказал Счастливчик. Они вышли вслед за медиком в коридор.
Там был мистер Макмагон. Пан отпустил руку Счастливчика и поздоровался с агентом службы безопасности.
— Я вам задал работу, но теперь почти все кончено, — сказал он. — Через полчаса меня запустят в космос. Снова в космос.
Мистер Макмагон посмотрел через плечо Пана на доктора Бедояна.
— С ним все в порядке, док? Доктор Бедоян пожал плечами.
— Он сам хочет лететь.
— Черт возьми, — сказал мистер Макмагон. — Нельзя же так обращаться с ним. Пан, если вы хотите выпутаться из этой истории, я не паразит какой-нибудь…
Пан Сатирус пристально посмотрел на него.
— Оказывается, в вас мало человеческого.
— Что?!
— В устах Пана это самый лестный комплимент, — сказал доктор Бедоян.
— Но я хочу лететь. И ваша родина этого хочет; только так она может получить сведения о сверхсветовом полете. Вам приказано не выпускать нас из комнаты, пока мой корабль не будет готов… — добавил Пан, — и я не должен ни пить, ни есть, но мне хотелось бы немного жевательной резинки.
— Какого же черта, за чем дело стало, — сказал мистер Макмагон. Он уже ничем не походил на агента службы безопасности. — Послать за ней или вы сами хотите купить ее?
— Хотелось бы самому. Если мы просидим в комнате еще полчаса, то станем такими же слезливыми, как люди.
Маленькая процессия направилась к военному магазину: Пан в шапочке Счастливчика шел впереди, за ним следовали два моряка, затем доктор Бедоян и мистер Макмагон. А совсем далеко позади тащилось великое множество агентов безопасности, которым Макмагон повелительным жестом руки дал знак держаться на расстоянии.
Дорогу им пересекла стайка ребят — класс из школы для детей работников базы. Детей, живущих на мысе Канаверал, ничем не удивишь; они взглянули на шимпанзе, возглавлявшего эту небольшую процессию, и пошли своей дорогой. Но затем один из них завопил:
— Эй, да это же шимпанзе, которого показывали по телевизору!
Дети оставили своего учителя и подбежали, размахивая тетрадками и листочками, чтобы получить автографы.
Пан остановил мистера Макмагона, собиравшегося подозвать своих сторожевых псов.
— Я хочу поговорить с ними. — Он поднял розовую ладонь, требуя тишины, надвинул поплотнее шапочку Счастливчика и сказал:
— Дети.
— Эй! Он и вправду говорит. А я думал, что это у них такой трюк в телевизоре, — сказал один из мальчиков.
— Ну вот еще, многие актеры говорят сами.
— По-видимому, произошла какая-то путаница, — сказал Пан. — Я не актер телевидения, а настоящий живой шимпанзе. Вы никогда не сможете стать обезьянами, но жить, как обезьяны, вы еще можете; или, даже если вы сами вырастете людьми, можете воспитать своих детей в обезьяньем духе. Послушайте меня, потому что, вероятно, это единственная возможность в вашей жизни послушать речь, которую произнесет настоящая обезьяна.
Ребята притихли; они привыкли слушать речи школьных учителей, директоров и заезжих политиков.
