Миллион лет Питер падал сквозь призрачно-серую, пронзительно воющую пустоту, сознавая, что это только сон, что он падает в бесконечном атавистическом сне, доставшемся в наследство от тех невероятно далеких предков, которые обитали на деревьях и жили в вечном страхе перед падением. Ему хотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться, но он не мог этого сделать, потому что у него не было рук, а потом оказалось, что у него нет и тела, которое можно было бы ущипнуть. Лишь его сознание неслось сквозь бездну, у которой не было ни конца, ни края.
Миллион лет Питер падал в пронзительно воющую пустоту; сначала вой пронизывал его и заставлял вновь и вновь корчиться в муках его душу (тела не было), не доводя пытку до той крайности, за которой следует спасительное безумие. Но со временем он привык к этому вою, и, как только привык, вой прекратился, и Питер падал в бездну в полной тишине, которая была еще страшнее, чем вой.
Он падал, и падение это было вечным, а потом вдруг вечности пришел конец, и наступил покой, и не было больше падения.
Он увидел лицо. Лицо из невероятно далекого прошлого, которое он видел однажды и давно позабыл, и он рылся в памяти, стараясь вспомнить, кто это.
Лицо расплывалось, оно качалось из стороны в сторону, и остановить его Питер никак не мог. Все попытки его оказались тщетными, и он закрыл глаза, чтобы избавиться от этого лица.
– Шайе, – позвал чей-то голос. – Питер Шайе.
– Уходи, – сказал Питер.
Голос пропал.
Питер снова открыл глаза, лицо было на старом месте: на этот раз оно не расплывалось и не качалось.
Это было лицо полковника.
Питер опять закрыл глаза, припоминая неподвижный глазок пистолета, который держал майор. Он отпрыгнул в сторону или хотел это сделать, но не успел. Что-то случилось, и миллион лет он падал, а теперь очнулся и на него смотрит полковник.
В него стреляли. Это очевидно. Майор выстрелил в него, и теперь он в больнице. Но куда его ранило? В руку?
Обе руки целы. В ногу? Ноги тоже целы. Боли нет. Повязок нет. Гипса нет.
Полковник сказал:
– Он только что приходил в себя, доктор, и тотчас снова потерял сознание.
– Он будет молодцом, – сказал врач. – Дайте только срок. Вы вогнали в него слишком большой заряд. Он придет в себя не сразу.
– Нам надо поговорить с ним.
– Вам придется подождать.
С минуту было тихо. Потом:
– А вы абсолютно уверены, что он человек?
– Мы обследовали его очень тщательно, – сказал врач. – Если он и не человек, то такая хорошая подделка, что нам его вовек не уличить.
– Он говорил мне, что у него рак, – сказал полковник, –
притворялся, что умирает от рака. А вы не считаете, что если он не человек, то на худой конец он в любой момент мог сделать вид, будто у него…
– У него нет рака. Ни малейших признаков. Не было ничего похожего на рак. И не будет.
Даже с закрытыми глазами Питер почувствовал, как у полковника от недоверия и изумления открылся рот. Питер нарочно зажмурил глаза покрепче – боялся, что это уловка… хотят, чтобы открыл глаза.
– Врач, который лечил Питера Шайе, – сказал полковник, – четыре месяца назад говорил, что ему осталось жить полгода. Он сказал ему…
– Полковник, искать объяснение бесполезно. Могу сказать вам одно: у человека, лежащего на этой постели, рака нет. Он здоровяк, каких мало.
– В таком случае это не Питер Шайе, – упрямо заявил полковник. – Что-то приняло облик Питера Шайе, или сделало копию с него, или…
– Ну и ну, полковник, – сказал врач. – Не будем фантазировать.
– Вы уверены, что он человек, доктор?
– Я убежден, что он человеческое существо, если вы это имеете в виду.
– Неужели он ничем не отличается от человека? Нет никаких отклонений от нормы?
– Никаких, – сказал врач, – а если бы и были, то это еще не подтверждение ваших догадок. Незначительные мутационные различия есть у каждого. Людей под копирку не делают.
– Каждая вещь, которую дарила машина, чем-то отличалась от такой же вещи, но сделанной на Земле. Отличия небольшие и заметные не сразу, но именно они говорят, что предметы сделаны чужаками.
– Ну и пусть были отличия. Пусть эти предметы сделаны чужаками. А я все равно утверждаю, что наш пациент
– самый настоящий человек.
– Но ведь получается такая цельная картина, – спорил полковник. – Шайе уезжает из города и покупает старую заброшенную ферму. В глазах соседей он чудак из чудаков.
Уже самой своей чудаковатостью он привлекает к себе нежелательное внимание, но в то же время чудаковатость –
это ширма для всех его необычных поступков. И если уж кому суждено было найти странную машину, так это только человеку вроде него.
– Вы стряпаете дело из ничего, – сказал врач. – Вам нужно, чтобы он чем-то отличался от нормального человека и подтвердил вашу нелепую догадку. Не обижайтесь, но, как врач, я расцениваю это только так. А вы мне представьте хотя бы один факт… подчеркиваю, факт, подкрепляющий вашу мысль.
– Что было в коровнике? – не сдавался полковник. –
Хотел бы я знать! Не строил ли Шайе эту машину именно там? Не потому ли коровник и был уничтожен?
– Коровник уничтожил шериф, – возразил врач. – Шайе не имеет к этому никакого отношения.
