Никто в баре не пил. Люди хмуро уставились в зеркало; некоторые изучали собственные лица, другие искоса поглядывали на человека и машину.
Наконец некий юноша с математическим складом ума достал лист бумаги и карандаш и углубился в вычисления.
– Точно, – сказал он, спустя несколько минут. – Никак не скажешь, что машина пьяна!
Теперь все смотрели на буфетчика. Он неохотно налил две порции сода-виски. Человек выпил свою порцию. Потом напоил машину. Лампочки машины стали гореть менее ярко. Один из изогнутых рычажков поник.
Некоторое время бар тихо колыхался, словно судно в спокойном море. Все мы с помощью спиртного пытались осмыслить происходившее. Многие вновь наполнили стаканы. Большинство из нас искало ответа в зеркале – суде последней инстанции.
Парень с расстегнутым воротничком потребовал счет.
Он неуклюже шагнул и остановился между человеком и машиной. Потом он одной рукой обнял человека, а другой
– машину.
– Пойдемте-ка отсюда и найдем местечко получше, –
сказал он.
– Хорошо, – сказал человек. – С удовольствием. Там, у входа, стоит мой автомобиль.
Он расплатился за выпивку и оставил чаевые. Тихо и немного неуверенно он обхватил машину рукой и вышел вместе с другом.
Буфетчик проводил их взглядом и снова вернулся к исполнению своих несложных обязанностей.
– Ах, у него там автомобиль! – сказал он с неуклюжим сарказмом. – Подумаешь!
Посетитель, стоявший у самого края стойки, подошел к окну, раздвинул занавеси и выглянул. Понаблюдав за тем, что происходило на улице, он вернулся на свое место и сказал буфетчику:
– Вот тебе и подумаешь! У него там «Кадиллак» последней модели. И кто же из них троих, по-вашему, сел за руль?
БЕССМЕРТНЫЙ БАРД
– О да, – сказал доктор Финеас Уэлч, – я могу вызывать души знаменитых покойников.
Он был слегка под мухой, иначе бы он этого не сказал.
Конечно, в том, то он напился на рождественской вечеринке, ничего предосудительного не было.
Скотт Робертсон, молодой преподаватель английского языка и литературы, поправил очки и стал озираться – он не верил своим ушам.
– Вы серьезно, доктор Уэлч?
– Совершенно серьезно. И не только души, но и тела.
– Не думаю, чтобы это было возможно, – сказал Робертсон, поджав губы.
– Почему же? Простое перемещение во времени.
– Вы хотите сказать, путешествие по времени? Но это несколько… необычно.
– Все получается очень просто, если знаешь, как делать.
– Ну, тогда расскажите, доктор Уэлч, как вы это делаете.
– Так я вам и рассказал.
Физик рассеянным взглядом искал хоть один наполненный бокал.
– Я уже многих переносил к нам, – продолжал Уэлч. –
Архимеда, Ньютона, Галилея. Бедняги!
– Разве им не понравилось у нас? Наверно, они были потрясены достижениями современной науки, – сказал
Робертсон.
– Конечно, они были потрясены. Особенно Архимед.
Сначала я думал, что он с ума сойдет от радости, когда я объяснил ему кое-что на том греческом языке, который меня когда-то заставляли зубрить, но ничего хорошего из этого не вышло…
– А что случилось?
– Ничего. Только культуры разные. Они никак не могли привыкнуть к нашему образу жизни. Они чувствовали себя ужасно одинокими, им было страшно. Мне приходилось отсылать их обратно.
– Это очень жаль.
– Да. Умы великие, но плохо приспосабливающиеся. Не универсальные. Тогда я попробовал перенести к нам
Шекспира.
– Что! – вскричал Робертсон. Это было уже по его специальности.
– Не кричите, юноша, – сказал Уэлч. – Это неприлично.
– Вы сказали, что перенесли к нам Шекспира?
– Да, Шекспира. Мне был нужен кто-нибудь с универсальным умом. Мне был нужен человек, который так хорошо знал бы людей, что мог бы жить с ними, уйдя на века от своего времени. Шекспир и был таким человеком. У
меня есть его автограф. Я взял на память.
– А он у вас с собой? – спросил Робертсон. Глаза его блестели.
– С собой. – Уэлч пошарил по карманам. – Ага, вот он.
Он протянул Робертсону маленький кусочек картона.
На одной стороне было написано:
«Л. Кейн и сыновья. Оптовая торговля скобяными товарами».
На другой стояла размашистая подпись:
«Уилм Шекспр».
Ужасная догадка ошеломила Робертсона.
– А как он выглядел? – спросил преподаватель.
– Совсем не так, каким его изображают. Совершенно лысый, с безобразными усами. Он говорил на сочном диалекте. Конечно, я сделал все, чтобы наш век ему понравился. Я сказал ему, что мы высоко ценим его пьесы и до сих пор ставим их. Я сказал, что мы считаем их величайшими произведениями не только английской, но и мировой литературы.
– Хорошо, хорошо, – сказал Робертсон, слушавший затаив дыхание.
– Я сказал, что люди написали тома и тома комментариев к его пьесам. Естественно, он захотел посмотреть какую-нибудь книгу о себе, и мне пришлось взять ее в библиотеке.
– И?
– Он был потрясен. Конечно, он не всегда понимал наши идиомы и ссылки на события, случившиеся после
1600 года, но я помог ему. Бедняга! Наверное, он не ожидал, что его так возвеличат. Он все говорил: «Господи! И
что только не делали со словами эти пять веков! Дай человеку волю, и он, по моему разумению, даже из сырой тряпки выжмет целый потоп!»
– Он не мог этого сказать.
