„Да как вы смеете? Еще не закончились!“ – я была безмерно возмущена.
– Бедная девочка, – кто-то третий присоединился к поминкам. Этот голос озвучил большую благожелательность, – ну, что же, мы сделали все, что могли. Упокой, Господи, ее душу.
Но моя душа решительно не желала успокаиваться.
„Ребята, вы в своем уме? Я же живая!“.
Присутствующие, определенно, придерживались другого мнения по данному вопросу, поскольку последовало предложение от более сочувствующей:
– Перенесите ее в капеллу. Отпевание и обряд погребения совершим как обычно.
“О, Боже! Да что же это? “ – я почувствовала солоноватый вкус слез.
– Но Устав монастыря…, – начала нерешительно та из сестер, которая весьма решительно констатировала мою кончину.
Завершение мысли я услышала уже из уст той, что предложила капеллу вместо карцера:
– … запрещает противоречить аббатисе монастыря. Займитесь необходимыми приготовлениями, сестра Анна. И накройте ее.
На лицо опустилась мягкая, но удушливо-плотная ткань.
– Но мы обязаны сообщить о ней, и вряд ли они допустят упокоить ее на монастырском кладбище, – настаивала сестра Анна, ассоциировавшаяся теперь только с тошнотворным запахом.
– Я разрешаю вам, сестра Анна, пропустить завтрак и помолиться за упокоение ее грешной души, – в голосе ее оппонентки вдруг появились жесткие нотки.
Меня снова несли. Уже недолго. После чего оставили, наконец, одну.
Итак, я в гостях у преподобной матери Френсис. Последнее, что я запомнила перед тем, как оказаться здесь – накинувшаяся на меня чернота подземелья.
Значит, меня нашли. И я должна была бы радоваться очередному чудесному спасению. Ведь добралась до адресата, где, по словам неизвестно как подоспевшего на помощь… Пекаря, должна была найти безопасность. А что в итоге? Все то же самое. И хуже. Булыжником здесь уже не защитишься. И вообще ничем. Я скована, в прямом смысле, по рукам и ногам, и они вольны делать со мной все, что им придет в голову. Да уже пришло – похоронить заживо. А перед этим отчитаться перед кем-то о кандидатке на панихиду. И этот кто-то, возможно, лишит меня даже положенного всем смертным обряда захоронения. Зачем же Пекарь спасал меня, если я пришла к тому, от чего ушла?
Покрывало блокировало нос. Задохнуться бы не получилось, но свежего воздуха, явно, не хватало.
Безотчетно начала уговаривать тело образумиться и восстановить, наконец, двигательные функции. И не знаю, вполне возможно, что до него, наконец, дошло, что это единственно возможный вариант очередного его спасения, или, напротив, на него повлияла усиленная работа мозга, напуганного нехваткой воздуха, но кончики пальцев рук дрогнули, и через минуту я сорвала накрывший меня саван.
Отдышавшись, привстала и огляделась. Ну, вот она и часовня. С теряющимся где-то далеко наверху потолком и освещенная свечами, окружившими мое ложе – высокий постамент посреди аскетично и просто убранного зала, единственное украшение которого – алтарь, в изобилии устланный свечами перед статуей Спасителя.
Красиво и покойно. Если бы я пришла сюда помолиться в той, другой жизни. В этой надо побыстрей отсюда убираться.
Борясь со слабостью, сползла с жесткой лежанки, и, хватаясь за спинки скамеечек, потянулась в сторону выхода.
Открыть дверь получилось только с третьей попытки – ее тяжесть и моя легкость заставили потренироваться, прежде чем она нехотя поддалась и сдвинулась ровно настолько, чтобы рассмотреть внутреннюю архитектуру монастыря.
Уходящая ночь позволила увидеть справа лишь глухую стену, убегающую ввысь, а слева опять же стену, но уже с узкими оконцами жилых помещений.
Все это не особенно способствовало замыслу побега, но другого пути мне никто не собирался предложить. Я должна была пошевеливаться, если хотела еще немножко пожить. Пока за неимением лучшего хотя бы и в этом веке.
И не дурнопахнущей сестре Анне решать, достойна ли я чести упокоиться в их монастырских пенатах. И упокоиться ли вообще.
Но только я занесла ногу перешагнуть порог часовни, как тут же внесла ее обратно. Совсем рядом кто-то перешептывался, раздраженно-возмущенно что-то доказывая кому-то.
„Черт! и тут же прикусила язык. Святое место. Повременю с излияниями.
Подавляя позывы тела упасть тут же у порога, кое-как доплелась до постамента, в последнем усилии на него вскарабкалась, и даже успела накрыться все тем же покрывалом.
Выдавать себя рановато.
– Вы обратили внимание, сестра Бенита, на ее туфли?
– И не только на туфли. А ее мешок? Очень странный мешок. Белый. Вот с такой длинной веревочкой. Тоже белой. Настоятельница все унесла к себе.
– А посмотрите, что у нее на руке.
Покрывало справа приподнялось. Кажется, речь идет о моих часиках.
– Вы видели что-нибудь подобное, сестра Бенита?
Шепот двух монахинь шелестел совсем рядом.
– Нам немедленно надо сообщить о ней профессу[2]. Немедленно.
– Но… аббатиса…
– Я не нуждаюсь в ее разрешении.
Покрывало опустилось.
– Но она ведь мертва.
– Не имеет значения. Посмертное сожжение это тоже урок для всех. И, потом…, мне внушает опасения наша аббатиса.
– Что? Сестра Анна, как вас понимать?
