Предрассветная мгла только-только начала редеть, а все приготовления к бою уже завершились. Отцы – крестьяне Мот, Кер и Влок – мёрзли в заиндевелой траве, сразу за распаханными делянками жрецов. Чуть поодаль от них за деревянными бочками для навоза прятались Вандегриф и Навой. Лучник Атей тоже схоронился так, что никто его не видел. Но каждый из отряда знал – парнишка где-то рядом и держит свой лук наготове. Вандегриф, как и наказал командир, всё растолковал молодому стрелку. Тот слушал рыцаря молча, а потом обещал всё сделать правильно. Молнезар, которого теперь все кликали Женихом, охранял калеку Акоша. Вместе с сыном Навоя Еленей, они мёрзли на башне, не спуская глаз с Главаря. Только пламя из железных корзин спасало их от холодного ветра, властвующего на такой высоте, откуда были видны горная цепь Чнед и силуэт самого Дербенского Скола. Нуониэль с Воськой коротали время в разрушенном храме. Воське пришлось развести костёр возле своего господина: Ломпатри, несмотря на холод, продолжал сидеть возле огромного изваяния и рассматривать каменную плиту с рунической надписью. Нуониэль расположился возле входа – огромной арки, заколоченной дубовыми брусьями. Оттуда он наблюдал за двумя каменными столбами – развалинами врат; они хорошо просматривались сквозь потерявший листву яблочный садик. Отсюда виднелся и теплящийся костерок Закича, который мёрзнущий коневод развёл прямо у крыльца жилища жрецов. Коневод сидел у двери запертой на засов, подложив под мягкое место потрёпанных соболиных шкур Кера, которые тот уже и не думал продавать жрецам. Сами жрецы со слугой Челиком, грустили взаперти, ожидая своей участи. Настроение у служителей Учения было скверным. Только пухлый жрец Бова старался не унывать. Он сидел поодаль от всех, прислонившись спиной к входной двери, за которой в такой же позе расположился коневод.
– Проснулись голуби, – сказал Закич, не зная, что уши Бовы находились в двух вершках от его собственных ушей.
– Аж но проснулись? – спросил его Бова из-за двери.
– Воркуют, – ответил Закич, не удивившись, а даже обрадовавшись, что в утреннем морозце он оказался не так одинок, как думал.
– Это с прохлады. Звукам на прохладе вольнó. Летят быстро и далёко, – мечтательно отвечал Бова.
– Отколь знаешь?
– Был у нас в граде стольном Идрэне жрец один. Трактат – три сотни листов! И всё о звуках да о голосах. Писал, что по холодам звуки далече слышны, а по зною наоборот, где рождаются, там и мрут. Никуда не летят. Наши его Ушаком прозвали.
– С чего же они его так?
– Видать с того, что об ушах всё писал, – рассмеялся Бова. – А у нас в касте у каждого своя кличка была.
– Тебя-то как кликали? – спросил Закич.
– Ан сам не смекнёшь! – усмехнулся Бова.
– Бовка-толстяк? – предположил Закич.
– Угадал! Бова Пухлый. Злой ходил! Аж самому теперь страшно. Нынче как вспомню – даже совестно.
– Чего же тут совестного? Тебя мать как нарекла? Бовий или Бова, если кратко. Так что же тут совестного, если тебя прочие зовут не по правде, а по прихоти своей?
– Да в том-то и дело, брат, что человек не таков, каким его родные прозвали, а таков, каким его кличут чужие люди, – сказал Бова.
– Эк ты сказал, – удивился Закич.
– Как трактат закончил и «жреца» получил, зараз перестали «пухлым» величать, – продолжил Бова.
– Как озаглавил?
– Трактат Бовия Базиля «Свет и Цвет», – гордо произнёс Бова, улыбаясь, как ребёнок, при виде мамы. – Ты уж не серчай за то, что я на тебя так кинулся из-за мирафимовой книги. Уж очень хочу прочесть эти «Размышления о перенаправлении солнечных лучей». Хоть одним глазочком!
– И то верно! Звездочёт Мирафим хорош, – согласился Закич. – Даже в переводе Вессибини Тучо.
– Перевод был всего в одном экземпляре. Жаль, что пропал. Всё бы отдал, чтобы сравнить его записи с моим трактатом.
– Помню там одно такое место, – начал Закич, – где Мирафим описывает чудо-устройство-приспособление. Назвал он вещицу ту «Дальнозор». С помощью того устройства увидеть можно всё, что пожелаешь. Слушай как! Мирафим брал чистый горный снег и превращал его в пар на огромном очаге. Затем пар тот, неким образом собирал в бочку. В бочке пар превращался в воду. Воду эту чистую-пречистую Мирафим разливал в несколько тарелок, разных форм. Тарелки те ставил на мороз до тех пор, пока вода не обернётся льдом. Лёд у звездочёта выходил прозрачный, как сам воздух. Позже, он этот лёд из тарелок доставал. Получались у него экие выпуклые ледяные блины. Расставлял он их на ребро в одну линию и накрывал чёрной материей. Выходила, значит, у Мирафима некая труба, в которой сидели эти ледяные блины. На обоих концах трубы – дырочки. Так вот если в такую трубу с одного конца поглядеть, то всё, что с другой стороны трубы будет – всё видать. Направишь на лес, который за версту – каждое деревце разглядишь. Поставишь трубу эту столбом, ляжешь под неё и смотри на голубые звёзды. Только они не далёкими точками окажутся, а огромными блинами с луну размером!
