Намереваясь продемонстрировать, сколь многое он еще способен сделать, Рудольф на сцене шел на риск и побуждал рисковать Марго. «Господи! Да я никогда не делала и половины того, что делаю сейчас», – призналась она Джону Тули. А на комплимент не менее авторитетной Дамы Мари Рамбер, заявившей Марго, что ее танец «внезапно стал лучше», Фонтейн ответила: «Естественно, ведь теперь [зрители] смотрят на него, а не на меня, так что я могу расслабиться и впервые танцевать по-настоящему».
Однако вне сцены Рудольф обращался с Марго куда менее галантно. И это поражало всех их коллег, включая Фредерика Аштона, который признался, что его беспокоили «язвительные замечания» Нуреева в ее адрес. «Святая» – именно такое определение более всего подходило Фонтейн. По воспоминаниям Джорджины Паркинсон, «партнеры всегда обращались с Марго очень мягко и почтительно. Но Рудольф оскорблял ее до чертиков. И ведь она это терпела». Или, скорее, прислушивалась к полезным советам и игнорировала остальное. «Все всегда с огромным уважением относились к пожеланиям Марго, – рассказывал Кристофер Гейбл, ее частый партнер в начале 1960-х. – А Рудольф вдруг не стал! Неожиданно она получила в партнеры мужчину, непомерно требовательного и страстного, желавшего на сцене равноправия во всем и всегда. Похоже, ее не только удивляло, но и больше всего прочего стимулировало то, что рядом появился человек, споривший с ней, кричавший на нее и называвший ни на что не годной. И она тоже с ним спорила».
Однако, в отличие от Нуреева, который сам себе был законом, Фонтейн была воспитана угождать – сначала своей матери, потом Нинетт де Валуа, Аштону и Тито Ариасу. «Она до отвращения преданна…», – писал о Марго Ричард Бакл. Аштон поначалу открещивался от нее как от упрямой маленькой девочки, но со временем она стала его музой – благодаря тому, что ее биограф назвал «уступчивостью и покорностью». Аштон проиллюстрировал это любопытным, хоть и хорошо известным случаем, который он рассказал в документальном фильме о Фонтейн, созданном в 1989 году. Еще на ранних порах их сотрудничества, в 1935 году, он попытался сломить сопротивление Марго и «слепить» из нее балерину на свой лад. Огорченный отсутствием в ее танце напористости, Аштон «все поддразнивал и поддразнивал ее, и она все сильней и сильней волновалась, а потом, наконец, разразилась слезами, бросилась к [нему], обняла и сказала: «Простите, я стараюсь изо всех сил, но ничего больше не могу сделать». В этот момент Аштон понял, что Марго ему действительно уступила, и с тех пор они «сработались».
С годами Фонтейн развила в себе поразительную гибкость, позволявшую ей «никогда не отплачивать той же монетой, – рассказывал Кит Мани. – У нее выработалась нервная привычка превращать все в шутку, лишь бы пережить эту ситуацию. Чем более трудной и спорной она была, тем больше смеялась Марго. Это был не настоящий смех, но он помогал ей преодолеть ситуацию, не воспринимать ее чересчур близко к сердцу».
Фонтейн искрение понимала Рудольфа, оказавшегося под ее «надежным крылом» в то самое время, когда, по словам Кеннета Макмиллана, он «отчаянно нуждался в материнской заботе». Марго всегда с сочувствием относилась к его проблемам. А главное – понимала, что Рудольф был к себе гораздо жестче и требовательнее, чем к другим. Кроме того, по словам Мани, Марго, даже будучи обижена, «продолжала у него учиться. Просто незачем это было показывать». Действительно, перед выходом на сцену Фонтейн требовалось «привести себя в возбужденное состояние; в иное время она, – по словам их подруги Мод Гослинг, – была самим спокойствием». Тогда как Рудольф напоминал «скакуна, дрожащего и взмыленного. Так что вместе они прекрасно работали».
То, что они умудрились найти между собой что-то общее, поражало многих. И многим казалось странным. Внешне Фонтейн являла образ истинной английской леди в безупречных костюмах от Диора (а позднее от Сен-Лорана): юбки надежно прикрывают колени, иссиня-черные волосы зачесаны высоко во французский пучок, осанка прямая и горделивая. «Уверен, что и все естественные потребности она отправляет с величием матроны», – посмеивался Сесил Битон. Однако под изысканной, глянцевой внешностью скрывалась женщина с необыкновенно добрым сердцем, незаурядной проницательностью и искорками бразильской живости, унаследованной от матери. Марте Грэм запомнилось, как однажды она увидела Фонтейн, заливавшуюся слезами за кулисами. Марго решила, будто станцевала плохо. Рудольф быстро прошептал ей что-то на ухо, и Фонтейн засмеялась «тем натужным смехом, который был у нее одной». Потом Рудольф признался Грэм, что нашептал Фонтейн «все самые скабрезные непристойности, какие только пришли ему на ум».
