Марго в свою очередь учила Рудольфа распределять ту колоссальную нагрузку, на которую человека обрекает артистическая карьера. Интервью, репетиции, организационные вопросы, костюмы, поклонники, спектакли, дипломатические приемы – со всем этим она справлялась легко даже в очень напряженные периоды. Рудольф, и вправду был ей многим обязан. И никогда не забывал о своем долге перед ней. «Если бы я не нашел Марго, я бы пропал, – констатировал он. – Шумиха, шумиха, а потом бы пропал, выгорел».
В отличие от зажигательного па-де-де из «Корсара», в «Сильфидах» Нуреев и Фонтейн показали себя нежными и романтичными танцовщиками. Дебютировали они вместе в балете Фокина 6 ноября. Казалось, оба «окунулись в музыку, влекомые одним течением». Фонтейн редко танцевала в «Сильфидах», потому что до конца не понимала этот балет, но интерпретация «Сильфид» Рудольфом прояснила для Марго его смысл. И если рядом с ним она выглядела моложе, то Рудольф рядом с ней обретал артистизм и контроль. К его пламенности она добавляла утонченность. Нуреев и Фонтейн быстро стали парой мечты, положив начало золотому десятилетию британского балета. Как писал тогда «Данс энд дансерс», в «Жизели» и в «Сильфидах» «эти двое утвердили себя одним из самых великих дуэтов в истории балета».
В те вечера, когда они танцевали, коллеги толпились в кулисах, вытягивая к сцене шеи. Однако их успех не все встретили с радостью. Например, Дэвид Блэр разглядел в нем зловещее предзнаменование и изливал свою боль в пивной «Голова Нага», через дорогу от служебного входа: «Не понимаю, почему ее партнером стал этот чертов русский педик, – жаловался он. – Это ведь я должен был танцевать там сегодня вечером». Но, по мнению Джона Ланчбери, как, впрочем, и многих других, Блэр был для Фонтейн «слишком молодым и незначительным»: «Как ни парадоксально, но с Рудольфом, который был моложе Дэвида, разница в возрасте не ощущалась вообще. Рудольф действительно выглядел на сцене более зрелым точно так же, как и казался более высоким, чем был на самом деле». Возможно, в надежде раскрыть секрет успеха Бруна и Нуреева Блэр той же осенью подался в Копенгаген – брать уроки у Веры Волковой. Увы, и тут его поджидала незадача: когда он, впервые по приезде, пришел в класс, урок давала не Волкова, а Нуреев.
Между тем танцовщицы Королевского балета вдруг оказались перед фактом: звезда труппы, прежде размышлявшая об уходе со сцены, передумала ее покидать – по крайней мере, в скором времени. Молодым артистам всегда кажется, будто «ветераны» стоят у них на пути. А на то, чтобы оставить в балете свой след, отпущен очень короткий срок. Так что дорог каждый год, каждый месяц. Джорджина Паркинсон как раз была одной из тех многих молодых танцовщиц, кто ждал ухода Марго. «Мы столько раз говорили ей “прощай” и проливали подобающие случаю слезы, – рассказывала балерина. – И вот она снова осталась на сцене… Вся история с Марго и Рудольфом очень тяжело сказалась на артистах, ожидавших своего часа».
Впрочем, многие сегодня не помнят, что партнерство Нуреева с Фонтейн тогда все же не рассматривали как прочный и постоянный союз на долгое время. Большинство умников прочили ему в лучшем случае год-другой, до вероятного ухода Фонтейн. И многие балерины с радостью внимали им, надеясь, что их черед скоро настанет. Но огромный интерес к новой паре побудил Нинетт де Валуа обратиться к Аштону с просьбой поставить какой-нибудь балет специально для Нуреева и Фонтейн. Де Валуа хотелось оказать Рудольфу достойный прием, чтобы он почувствовал себя членом их балетной семьи. А что может быть лучше предложения первой роли, скроенной конкретно для него, в значимой новой работе?[187] Аштон уже вынашивал одну задумку: поставить балет по пьесе Александра Дюма «Дама с камелиями», основанной на любовном романе автора с Мари Дюплесси, страдавшей чахоткой французской куртизанкой. Как-то вечером Аштон принимал ванну, наслаждаясь Сонатой си минор для фортепиано Ференца Листа, которую по счастливой случайности транслировали в это время по радио. И вдруг перед мысленным взором хореографа предстала «вся вещь целиком…». Романтик до мозга костей, Аштон был приятно удивлен, узнав, что у Листа тоже был роман с женщиной, послужившей прототипом героини Дюма. «Не она ли вдохновила композитора на сочинение этой сонаты?» – задумался хореограф. Женщина с безупречным вкусом и редким для того времени простодушием, Дюплесси умерла в двадцать три года, но вскоре обрела бессмертие – сначала благодаря Дюма под именем Маргариты Готье, а позднее благодаря «Травиате» Верди. А ведь выразительная Фонтейн – натуральная Маргарита Дюма, осенило Аштона. А харизматический Нуреев – идеальный Арман Дюваль, пылкий любовник, которого она отвергла во имя спасения его репутации.
