Брожу меж курортников и семейств, отмечая все разношерстные
типы, какие удается произвести на свет Homo sapiens. Тут так же много
вариантов элементарного человеческого тела – голова, торс, две руки, две ноги,
– как и вариантов элементарного человеческого лица – два глаза, два уха, нос,
рот. Пролагая путь среди загорающих, я чувствую себя движущимся сквозь
скопление непостижимо беззаботных беженцев. Здесь с ними все пустяковые мелочи
их индивидуальных жизней – одежда, еда, игрушки, чтение – и они, в их состоянии
праздной оголенности, выглядят так, точно у них, в некотором смутном смысле,
что-то отняли, – и теперь они ожидают прихода некоего комиссара по делам
беженцев или представителя благотворительной организации, который скажет, куда
идти дальше. И все-таки, настроение пляжа противоречит этому начальному
впечатлению – здесь царит атмосфера скорее коллективной лени, чем страха и
тревоги. Все, не задумываясь, примыкают к радушной пляжной демократии и на
час-другой, либо на день-другой, судьба, ожидающая их впереди, оказывается
позабытой. Пляж есть великая панацея рода человеческого.
Люди по большей части скапливаются вокруг пляжных хибарок и
флажков, помечающих присутствие plage surveill'ee[257],
как будто нуждаются, чтобы по-настоящему отдохнуть, в этой скученности. А
пройдешь немного дальше и получаешь в свое распоряжение сотни ярдов песка. Вот
туда и уходят нудисты, и пока я медленно продвигаюсь на север (к Каналу, к
Пудинговому острову), из горстки загорающих поднимается и неторопливо
направляется к прибою – путь в этот час не близкий, идет стремительный отлив, –
девушка. Она совершенно нага и, когда наши с нею соответственные пути
пересекаются, девушка приостанавливается, оборачивается и что-то кричит
(по-голландски) друзьям. У нее маленькие заостренные груди, плотный комок
лобковых волос. Загар ее совершенен, она вся темно-коричневая. Девушка
продолжает свой путь, не взглянув на меня, старика в кремовом костюме. Мне же
кажется, что в этот миг столкнулись два мира – мой и будущий. Кто мог бы в мои
времена вообразить даже возможность такой встречи на пляже? Я нахожу ее
чрезвычайно бодрящей: старый писатель и нагая голландка – быть может, чтобы
оценить эту встречу во всей полноте, нам нужен Рембрандт (помните отель «Рембрандт» в Париже, я обычно останавливался в нем?).
Вдруг обнаруживаю, что по какой-то причине начал гадать, какое чувство
пробудила бы подобная встреча в Сириле [Коннолли],
случись она с ним: неверящего упоения? Или замешательства? Нет, я думаю,
мирного удовольствия – каковое испытываю, тяжело шагая, и я, благодарный этой
неведомой девушке за ее бесхитростную наготу. Благодарный пляжу за то, что он
предлагает мне такие возможности, эти скромные откровения.
Снова в моей пляжной хибарке, передо мной еще одно пиво, я
принимаю привычную позу: записная книжка, карандаш в руке, однако глаза мои так
и рыщут вокруг – сегодня тут слишком много всего; расточительное, текущее мимо
шествие. Передо мной сидят вокруг столика восемь молоденьких французов –
четверо юношей, четверка девушек лет шестнадцати-семнадцати, все – на мой
взгляд – привлекательны, стройны и загорелы. Девушки курят и по повадкам всей
компании видно, что они хорошо знают друг дружку – разговор у них идет о том,
куда отправиться вечером. И юноши, и девушки раскованы, непринужденны – вещь
для моего поколения немыслимая. Только представьте: я, Питер, Бен и Дик,
семнадцатилетние, сидим с четырьмя девушками в пляжном баре. Я не могу –
воображение отказывает.
И я вдруг задумываюсь: не еще ли это одно из моих невезений
– то, что я родился в начале нашего века и не могу быть молодым в его конце? Я
с завистью взираю на этих детей и думаю о том, какие они ведут – и будут вести
– жизни, пытаюсь набросать для них какое-то будущее. И тут же, почти сразу, мои
сожаления представляются мне пустыми. Ты должен жить той жизнью, какая тебе дана.
Через шестьдесят лет эти мальчики и девочки обратятся, если им достаточно
повезет, в стариков и старух, взирающих на новое поколение красивых юнцов и
девиц, томясь сожалениями о том, что время летит так быстро...
Одна из девушек только что спросила у меня который час («cinq heures vingt[258]»), отчего я
испуганно вздрогнул. Я-то считаю себя – чувствую – невидимкой здесь. Скоро пора
возвращаться домой.
