Во время завтрака Питер [Скабиус] подарил мне экземпляр написанного им триллера – или его «пустячка», как он с уничижительной скромностью отозвался о своей книге. Она называется «Берегись, злая собака!», на следующей неделе выходит в «Браун и Олмей». Это так, развлекаловка, сказал Питер, я не из вашей лиги. Мы довольно прилично выпили, отмечая это событие, и Питер признался, что у него роман с женой работающего в «Таймс» журналиста. Говорит, что разлюбил Тесс, но никогда не оставит ее, из-за детей. «Она милая женщина и хорошая мать, просто я был слишком молод, когда женился на ней». Спросил, как обстоят дела у нас с Лотти, я ответил – чудесно. Везучий человек, сказал он, не всегда ведь: «женись второпях и жалей на досуге». Я чуть было не рассказал ему о Фрейе, однако удержался: сама мысль о том, чтобы здесь, сейчас, рассказать все Питеру, принижала наши с ней отношения. Моя жизнь с Фрейей это не «роман», не гуляние на стороне. К тому же я ощущал неясную боль за Тесс; чувствовал, что ее предали, и негодовал на Питера, пристегнувшего к своему двуличию и меня. И, разумеется, от всего этого я погрузился в размышления о моей собственной ситуации. Я не чувствую к Лотти ничего. Но и никаких дурных чувств к ней не питаю. Сексуальная наша жизнь практически прекратилась – хотя в последнее время она начала поговаривать о маленьком братике или сестричке для Лайонела. Со времени рождения Лайонела я перед нашими редкими соитиями неизменно надеваю презерватив. В последний раз (в Шотландии) она сказала: «Разве это обязательно, дорогой? Не сегодня». Я ответил, что второго ребенка мы себе позволить не можем. Она расплакалась и необходимость предохраняться отпала.
А параллельно с этим, мы с Фрейей ведем на Дрейкотт-авеню странное, полное любви, ото всех укрытое существование. Когда я не с ней, она возобновляет свою прежнюю холостяцкую девичью жизнь с подружками, – ни с одной из которых я не знаком. Когда же я с ней, мы ведем эгоистическую, замкнутую на себя жизнь новобрачных. По утрам она уходит на работу, а я отправляюсь по моим Лондонским делам: встречаюсь с людьми, заглядываю в офисы журналов, на которые работаю, почитываю кое-что в Лондонской библиотеке, завтракаю с друзьями. Ко времени ее возвращения из Би-би-си я неизменно дома. В какой-то из дневных часов я звоню Лотти, и мы несколько минут разговариваем. Лотти кажется вполне довольной, ничего не подозревающей – да к тому же Лондон ей не по душе.
И однако ж, я понимаю, что это положение сохраняется уже больше года, и думаю о том, как я не прав, просто позволяя ему тянуться и дальше. Что-то вдруг переменится – что-то сломается или свернет в сторону – и пока этого не случилось, мне действительно следует самому сделать некий ход.
Завтрак с Флемингом в «Савой Грилл».
Следует упомянуть о том, что я еще раз играл с ним в гольф в Хантеркумбе, – он
вдруг позвонил и пригласил меня в четвертые игроки. Думаю, у него имелась
какая-то задняя мысль. Работой биржевого маклера он недоволен, кроме того, ему
любопытна моя писательская жизнь. Он спросил, интересуюсь ли я порнографией, я
ответил, что не особенно. А у него целая коллекция, с гордостью сообщил он.
Затем, по непонятной причине, словно бы для того, чтобы объяснить мое полное
безразличие к эротике, я рассказал ему о Фрейе, квартире и о нашей тайной жизни
по будням. Теперь я чувствую отвращение к себе за то, что так вот исповедался
перед ним, я, собственно, и не знаю, почему я это сделал. Думаю, потому, что он
один из тех людей – подчеркнуто мужской складки, завсегдатаев клубов,
высокомерных и неколебимо, с виду, уверенных в себе, – которые вызывают в тебе
желание произвести на них впечатление. Впечатление-то я произвел, да еще какое,
но мне от этого только хуже. Боже мой, сказал он, у вас жена в деревне и любовница
в городе. Я ответил, что отношусь к этому несколько иначе и, чтобы сменить
тему, порекомендовал ему прочесть книгу Питера (действительно очень неплохую –
я проглотил ее, не отрываясь, за два часа). Затем он спросил, не хочу ли я
прийти этим вечером к нему, поиграть в бридж; я напомнил ему, что должен
вернуться в Торп, к жене и ребенку. «Значит ваша девушка сегодня вечером не у
дел, – он рассмеялся, показывая, что пошутил. – Быть может, ей захочется прийти
вместо вас?». Я улыбнулся: Фрейе Флеминг внушил бы лишь неприязнь. Никак не
могу понять сущность его натуры. Человек он довольно статный – смуглый,
худощавый, – но это стать из тех, что исчезает при ближайшем рассмотрении, и
начинаешь замечать изъяны: слабый рот, скорбные глаза. Он любезен, широк и, по
видимости, интересуется мной,– однако в нем нет ничего, что можно
