Мы с Фаустино погрузились сегодня утром в военный состав и, пыхтя, потащились к Арагонскому плато. Чертовски холодно, на мне купленные в «Арми энд нейви» теплые подштанники. Нас разместили на ночлег в деревушке под названием Сан-Висенте, в миле от фронта. Запас сигарет сделал меня очень популярным человеком. Мы получаем за одну пачку по большой маисовой лепешке и столько вина, сколько захотим. Фаустино предупредил меня, чтобы я экономил: «Весь испанский табак поступает с Канарских островов». Я понял: острова удерживает Франко – сигарет у Республиканцев вскоре не останется.
Барселона тоже переменилась:
живительная революционная лихорадочность, похоже, покинула ее, и город просто
вернулся к своему довоенному состоянию. Повсюду бедняки и, соответственно,
бросающееся в глаза богатство. Большие дорогие рестораны переполнены, при этом
на улицах длиннющие очереди за хлебом, а у магазинов на Рамбла снова торчат
попрошайки и уличные мальчишки. По ночам можно видеть проституток, маячащих в
проемах дверей и на уличных углах, вновь появились афиши кабаре с голыми
девушками. В прошлом году ничего подобного не было. Я спросил у Фаустино, что
произошло, он ответил, что коммунисты понемногу оттесняют анархистов от управления
городом. «Они больше заинтересованы во власти, – сказал он, – и лучше
организованы. Свои принципы они пока отставили в сторонку, чтобы победить в
этой войне. А у нас только и есть, что принципы. В этом наша беда: мы, анархисты,
хотим лишь одного – свободы для народа, мы жаждем ее и ненавидим привилегии и
несправедливость. Просто мы не знаем, как ее достичь». Он негромко рассмеялся и
повторил, точно личное заклинание: «Любовь к жизни, любовь к человеку.
Ненависть к несправедливости, ненависть к привилегиям». Чувство, с которым он
произнес эти слова, странно тронуло мое сердце, по-настоящему. «Кто бы с этим
не согласился?» – сказал я. И процитировал ему Чехова, о двух свободах: что
все, о чем он просит это свобода от насилия и свобода от лжи. Фаустино сказал,
что предпочитает свою формулу: две любви, две ненависти. «Но ты забыл еще об
одной любви, – сказал я. – О любви к красоте». Он улыбнулся. «Ах, да, любовь к
красоте. Ты абсолютно прав. Видишь, какие мы романтики, Логан, – до мозга
костей». Я усмехнулся: «
Нас ведут на фронт. В мглистом свете раннего утра обнаруживается, что Сан-Висенте это хитросплетение каменных и глинобитных, сильно пооббитых домов, узкие улочки между ними разгвазданы в грязь грузовиками, людьми и скотом. Жуткий холод. Мы тащимся вверх по тропе, между маленькими, убогими полями, в которых уже показываются первые, ядовито-зеленые, опушенные инеем всходы зимнего ячменя. Местность здесь открыта всем ветрам, деревьев почти нет – потрепанные ветром кустарники (мне удается распознать розмарин) покрывают сьерру и ее отроги.
Окопы расположены на гребне горы – неглубокие, обложенные
камнями и мешками с песком. За окопами (которые тянутся всего на сотню ярдов) –
линия колючей проволоки, а за нею склон круто уходит вниз, в долину. На вершине
горы, стоящей по другую сторону долины, видны огневые позиции и плещущийся
оранжевый с желтым флаг – там фашисты, до них отсюда с полмили, я даже различаю
муравьиные фигурки расхаживающих солдат. Отсутствие какой-либо опасности ощущается
очень ясно – никто не дает себе труда пригибаться. Фаустино представляет меня
Мы перелезаем через бруствер и подходим по возможности ближе к проволоке. Глянув вниз по склону я различаю нечто, принимаемое мной за валяющееся мертвое тело. «Марокканцы, – говорит Теренс. – Атаковали нас в январе. Мы их отбросили». Затем я слышу несколько сухих щелчков, как будто кто-то ударяет камнем о камень. «В нас стреляют?» – спрашиваю я. «Да, – говорит Теренс, – но не волнуйтесь, они слишком далеко».
На прощанье я отдаю Теренсу две пачки сигарет, и ему впервые удается выдавить из себя улыбку.
