— Находится на границе империи и трассы глоп-фактора, — добавила Гюль. — Используется уже сотни три циклов в качестве зоны финальной изоляции живых с неприемлемыми для универсума искажениями разума, эмоциональной, поведенческой и психической структур. Не зафиксировано ни одного возврата носителей ДНК, отправленных туда.
— Тюрьма, — тихо ужаснулась я.
— Тоже мне, взрослые расы, — покривился Кит. — Им оставили действующую зону третичной развертки разумного — а они употребили… по назначению. Сима, а тебе зачем шлак?
— Изъять оттуда разумного, — пояснила Гюль быстрее меня.
— Доставить могу, проверить исправность внутреннего порта приема могу, — прикинул Кит. — Провожу внизу, по поверхности. Но там очень особенное место. Не обязательно вы найдете искомого. И не обязательно он будет прежним. Но я заинтересован. Возможно, наш долг состоит в закрытии этой зоны. Оставлять доступ к третичной развертке искаженных сознаний? Это безответственно.
Я проморгалась. Вот что он сейчас сказал? Что все расы, блин, взрослые в универсуме ровно так, чтобы королевской печатью колоть орехи. Это я поняла. Что печать у придурков отберут — это им поделом. Что на орехи никому не дадут. Это обидно. Лично я бы одному малознакомому тэю с наклонностями эсэсовца дала на орехи, догнала и еще добавила.
— Вы занятное существо, Сима, — отметил Кит, трогая пальцами звезды, как будто они — игрушки. — Обычно не принято так упрямо назначать себе врагов. Они сами появляются, поверьте. Впрочем, это ваше время. Так хорошо быть молодой расой и иметь право на любые ошибки. Взрослым надо думать о правильности и цене компромиссов. Старые обременены гуманностью и желанием отдать знания, не навредив. Вы исключительно свободны. Я, тень давно ушедшего кэфа, прожившего бессчетные циклы в период старости своей расы, даже немного завидую.
— Куда мы летим? — уточнила Гюль, жадно изучая движения пальцев и всматриваясь в звезды. После касания избранные мерцали ярче, образуя сложную сеть узора.
— Сектор старых рас, — Кит посмотрел на меня, прищурил огромные глаза и порылся в моем сознании, подбирая аналогию. Подумал её: —
Картошка, гладиолусы, дощатые заборчики, кряхтящие тетки с тяпками и мужики, задумчиво медитирующие на извазюканные в грязи кишки автомобильных подкапотников… Маленькие собачки, урчливые коты, всепролазные гастарбайтеры, тырящие пилу и за пятьсот рублей готовые пилить без неё. И еще грустные взгляды: не едут ли младшие, им бы сырников напечь и стариковских всякостей вместо сметаны — на приправу… Это дачи.
Как такое может смотреться в масштабах универсума?
Сон принимался сознанием, как самая горькая пилюля. Взгляд вяз в серости, и вероятно потому, что в памятное время после взрыва джипа — долго, лет пять — Уильям не интересовался небом. А равно листвой и прочим бестолковым, паскудно и намеренно ярким, хотя никто не ждал праздника и не намерен в нем участвовать… в чужом. Серым был потолок в палате. Он раз за разом исчезал в потёмках обморока, когда боль делалась непереносима. Или срабатывал наркоз. Операции повторялись, палаты менялись, серость бессмысленной жизни делалась неубиваема. Запах больниц въедался в кожу, клеймил, и не просто как больного, а уже наверняка и без оговорок — как инвалида.
В бесцветном сне было много ветра. Он трепал отросшие волосы. И сквозил где-то промеж извилин, внутри черепа. Весь мир раскачивался, гудел. Свистел презрительно: жизнь — дерьмо. С таким утверждением Уильям был согласен. При одной поправке: если и осталось на всей Земле хоть одно толковое местечко, то это бензобак классического «Харлея». Солидный. Без проблем умещает упаковку на шесть банок пива. Можно ехать, никуда не сползут.
Слушай мотор, он поёт о свободе — величайшей ценности Америки. Слушай его и верь, надо ведь во что-то верить… Ты, ад и пламя, воистину свободен. От армии — невесть как давно: ведь наёмнику платят звонкую монету. От денег: пятнадцать операций обнулили счёт и пробили в бюджете прореху впрок, чем-то похожую на воронку от взрыва…
Дзынь… Язычок пивной банки улетел и зазвенел по асфальту. Четвертая банка от прошлой заправки. Приходится притормаживать: проклятущий ветер в мозгах усилился и кренит «Харлей». Воет, воет… Хотя нет, сирена — это снаружи. И пока что звук лупит в спину. Нагоняет. Теперь ещё орёт в затылок назидательным голосом полицейского о каких-то нарушениях. Хотя Уильям Вэйн свободен, и эту ценность у него никак нельзя отнять в свободной стране. Он готов отстаивать её до последней капли крови… и пива. А когда он допьёт шестую банку, как раз дозреет до того блаженно-безразличного к себе скотства, когда можно в голос орать про инвалидность и тем давить на совесть одним и на нервы — другим.
