Пустая банка улетела из своего гнезда в обойме. Захотелось оглянуться и громко объяснить законнику, кто же он есть на самом деле. Руль дёрнулся, дорога изогнула спину, как психованный бык на родео. Прямо на переднюю вилку «Харлея», откуда ни возьмись, нанизался чахлый куст. Видимо, куст был пыльный: сразу стало смеркаться, и делалось все темнее, сколько Уильям ни моргал и ни тёр глаза. Мир уподобился экрану сломанного телевизора, сжался в одну яркую точку и погас. Тоже, нашёл, чем удивить…
— Билли!
— Иди ты в ад, — взмолился Уильям, не размыкая век. Подумал и добавил: — и принеси пива. Если нет холодного, черт с тобой, годится любое.
Стало тихо. Именно из-за тишины Уильям и напрягся, разлепил толстые, как из пудинга вылепленные, веки. Стало ярко и мерзко. Пришлось послать всех уродов подальше ада, принять на ощупь кружку и осушить. То ли кофе, то ли чай, то ли ещё какой гадчайший вытрезвитель.
— Жизнь дерьмо, — сообщил Уильям и с третьей попытки открыл глаза. — Сэр!
Попытка вскочить обрушила вялое тело боком на койку. Уильям завозился, невнятно ворча и сглатывая ругательства. В нелепом мире осталось всего два человека, перед кем стоило выглядеть не свиньёй, потому что они сами — определённо люди в полном смысле слова. Это мама и полковник. Но мама далеко, она воспитала двух нормальных детей — с ногами, работой на стабильном окладе, кучей сопливых детишек и неумением ощущать свободу. Однажды, после ночного визита полиции, мама сказала: «Уил, я не желаю видеть, как ты спускаешь жизнь в сортир. Тем более это не должны наблюдать твои племянники. Не можешь иначе — хотя бы не попадайся им на глаза». Здравое и заслуженное замечание. В стране, если разобраться, много подходящих сортиров…
— Сэр. Полковник, — выпрямляясь вдоль стены, прохрипел Уильям.
Сделалось окончательно погано сидеть сиднем. И все ещё невозможно встать. Оказывается, какой-то урод отстегнул протезы. Теперь надо осознавать себя полной свиньёй, да ещё и гражданской. Он сидит при командире. При отце, пожалуй… Ведь второй жизнью, пусть и дерьмовой, обязан полковнику: тот сам был крепко контужен, но вернулся и выдрал ошмётки горелого мяса породы Уэйнов из разбитого джипа. Руки у полковника пятнистые от ожогов. А Билли-стейк прожарился до степени велл-дан, так сказать. Сейчас к полковнику обращены одновременно и лицо, и задница отставного капрала. Потому что кожа — оттуда… Вернее, и оттуда тоже.
— Билли, ты типа помнишь про последний патрон? — грустно сказал полковник стене напротив, игнорируя страдающего похмельем и раскаянием отставника. — Можно беречь, я же говорил. Можно пустить в дело. Но ты умудрился утопить в дерьме, так?
Злость шевельнулась, но не ужалила: как всякая змея, она сперва шипела и угрожала. Уильям уворачивался и торопливо искал протезы. Потел, сопел и с отвращением смотрел, как руки чуть подрагивают.
— Вот документы, но я настаиваю, за руль этот… этот не должен сесть в таком виде, — клацая от злости каждым годным для клацания звуком, сообщил какой-то полицейский чин, намеренно официально протянул полковнику конверт и удалился, буркнув в дверях: — Я повторно все проверю, сэр. Отпускать его — это немыслимо.
Стало до колик смешно. Надо же, кое-кто не потерял хватки и даже, пожалуй, прибавил в весе. Надо крепко надавить, чтобы пьяного придурка Билли проигнорировала полиция штата, где он уже не первый раз позволяет себя догнать.
— Что дальше? — мрачно уточнил Уильям.
— Я людьми командую, я людей убиваю, два раза да, — улыбнулся полковник. — Но читать мораль… Билли, кто-то из нас для этого староват.
Протезы наконец заняли должные места. Теперь одёрнуть джинсы — и можно встать. Уже облегчение душе и большая работа стонущему вестибулярному аппарату, который пятый год работает на спирту…
Бух! Ба-бам… На железных ногах можно ходить, но только не в разведку. Даже глухой враг издали распознает диверсанта Билли по дрожи земли под его железной пятой. Бух. Ба-бам… Вот и улица, пыли больше, чем надо. Чёртов юг. Жары ещё больше, чем пыли. «Харлей» криво пристроен у стены. Серый от пыли. Переднее крыло смято, как бумага.
— Кто ж тебя так? — сочувственно вопросил Уильям любимого «коня».
За спиной прокашлялся полковник: он в общем-то и не прятал смех. Просто подавился наивностью бывшего подчинённого. Уильям порылся в памяти, как в ведре с отбросами. Ничего годного про вчерашний день не нашёл. Он дрался? Он был в аварии? Или криво все ещё с позавчерашнего дня?
— А сегодня — что? — задумался Уильям.
— Август. Пятнадцатое. Год указать? — буркнул полковник, направляясь к огромнейшему чёрному бьюику.
Уильям громыхал следом и молчал. Год он помнил. Незачем так… И месяц он помнил, в общем-то. Дверь закрылась мягко, как и положено в новейшей и вполне солидной машине. Салон был люксовый, но без вычурности. Посопев, Уильям пристегнулся: при полковнике он был вроде как снова на службе. Ощущение странное, выворачивающее мозг наизнанку. Так и хочется пятерней пощекотать извилины на темечке, они, небось, вроде варёных макаронин. Гадость.
