Рэйчел, плача, устроила сына у груди. «Ты же мой славный, - она всхлипнула. «Мой сладкий
мальчик». Ребенок повертел головой. Успокоившись, зевнув, вдохнув запах матери, он
засопел.
Девушка вдруг напряглась и сказала: «Миссис Стэнли, опять!»
-Давай его сюда, - Марфа нежно взяла внука. «Пошли, Питер, там – она указала на стол в
углу комнаты, - уже приготовлено все, помоем его. Помоем, да? – сын опять закричал, и
Питер изумленно спросил: «Теперь он всегда кричать будет?»
-Первый год, - Марфа стала поливать мальчика теплой водой из кувшина, - да. И потом тоже,
- она вытерла ребенка, и, ловко запеленав его, сказала: «Иди, сейчас второго увидишь, я
этого пока поношу, а потом обоих к груди приложим».
Рэйчел схватила его руку, и, тяжело дыша, сказала: «Все хорошо, уже не так больно, не
так!».
Миссис Стэнли подставила пеленку и рассмеялась: «А вот сейчас рыжий будет, в маму!»
Ребенок – поменьше первого, - выскользнул в руки акушерки, и Марфа, бросив один взгляд
туда, расхохоталась: «Рыжая! И крикливая же, миссис Стэнли!»
-В бабушку, - акушерка завернула девочку и дала ее Рэйчел. Та плакала, и Питер, взяв сына,
уложив его рядом с дочкой, на руке жены, шепнул ей: « Я тебя люблю. Смотри, их двое и они
все наши. А теперь бери их, ложись, и отдыхайте. Вы мое счастье».
Дети кричали и Марфа, погладив по голове невестку, сказала: «Молодец, доченька. А ты
иди, иди, - она улыбнулась сыну, - мы с миссис Стэнли потом спустимся».
Он поцеловал Рэйчел в заплаканный глаз, и, еще раз повторив: «Я тебя люблю», выйдя в
коридор, выдохнув – сел на ступеньку лестницы.
-Что там, мистер Питер? – раздался снизу озабоченный голос экономки.
Мужчина поднял голову и увидел, в свете свечей, отчима и мистрис Доусон. Цезарь вышел
из кухни, и, повертевшись, чуть слышно, гавкнув, улегся у ног адмирала. Собака посмотрела
на него янтарными, добрыми глазами и Питер, рассмеявшись, ответил: «Мальчик и девочка,
вот».
Цезарь одобрительно заурчал и мужчина вдруг покраснел: «Я бы поел что-нибудь, мистрис
Доусон, можно?»
-Пойдем, - позвал его отчим. «Я тут в погреб винный уже сходил, так, что и выпьем заодно».
Питер вскочил на ноги и вдруг подумал: «Шесть миллионов, мы же делали проверку с
Констанцей перед Рождеством. Ну, так к тридцати годам у меня будет десять, теперь есть –
ради кого».
Он широко улыбнулся и стал спускаться вниз.
В опочивальне все еще пахло жасмином. Он вошел на цыпочках, и огляделся – было
полутемно, лучи рассветного солнца едва пробивались сквозь щели в ставнях. «И тихо,
старина, - сказал Питер собаке.
Цезарь укоризненно взглянул на него, и, улегшись под колыбелью, уткнув нос в лапы –
опустил уши. Питер наклонился – дети спали, прижавшись друг к другу, едва видные под
пеной кружев.
-Майкл и Юджиния, - донесся с кровати сонный голос жены. «Моего отца тоже звали
Мигуэль, как дедушку твоего. А у нее синие глаза, и она очень бойкая. Майкл спокойнее».
-Правильно, он мальчик, и старше ее, так и надо, - Питер открыл бюро и, достав оттуда что-
то, приладил над колыбелью.
Твой сын, Арокун, - смешливо сказала жена, глядя на украшение из меха и перьев. «Иди
сюда, - Рэйчел откинула одеяло.
-Твоя дочь, Осенний Лист, - Питер поцеловал ее в белую шею и подумал: «Господи, как я их
люблю, спасибо тебе, Господи».
-Там я тебе кое-что принес, - он потерся щекой о плечо жены. «Подарки. Потом посмотрим».
-Угу, - она потянулась, и, поерзав, устроила голову на его руке. «Спасибо тебе, - шепнула
Рэйчел.
-Ты спи, - Питер обнял ее. «Я их тебе подам, сразу же, когда есть захотят. А ты спи».
Жена поцеловала его, - крепко, и Питер, баюкая ее, слыша едва уловимое дыхание детей, и
сам задремал. Цезарь лежал, чуть позевывая, одним глазом следя за тем, как колыхается
наверху украшение, и, наконец, тоже заснул – шевеля носом и подергивая лапами.
Интерлюдия
Амстердам, апрель 1610 года
Эй топорщился под сильным ветром с востока. Мелкий дождь поливал булыжники
набережной, влажные брусья пристани, рыбацкие лодки, что стояли у причала.
Женщина, - высокая, стройная, в темном шерстяном плаще, - надвинула пониже мокрый
капюшон, и, вздохнув, посмотрев на туманный горизонт, - отвернулась.
-Да не волнуйтесь вы так, донья Мирьям, - раздался веселый голос сзади. «Видите, ветер,
какой? Наверняка, их к западу отнесло, ну да ничего, завтра уже и тут будут».
Она окинула взглядом мужчину – его черные, кудрявые волосы были мокрыми от дождя,
белые зубы блестели на смуглом лице, и, вздохнув, спросила: «А как ваш корабль, капитан
Энрикес? Готов?»
-Меня зовут Мозес, донья Мирьям. Моше, если вам так будет угодно, - он рассмеялся. «Ну
да вы помните. А корабль, - он встряхнул влажной головой, - уже и доделывают, справлю
Песах, как положено хорошему еврею, и уйду в Новый Свет.
-Через две недели, да, - подумала Мирьям. «Хосе же написал, что как раз к этому времени
вернется. Как я скучаю, как скучаю. Хоть бы тетя Марта с Беллой быстрее сюда добрались».
-Так что скоро вы увидите свою сестру, донья Мирьям, - Энрикес свистнул лодочнику на
канале, и, бросив ему монету, сказал: «А когда мы с вами встретимся?».
