Женщина достала из кармана куртки холщовый платок, и, поднявшись, стерев слезы с лица
Ника, прижала его голову к себе
- Ну, ну, - Мэри погладила жесткие, просоленные, в седине волосы, - не надо, капитан Кроу.
Я вам прочту что-то, послушайте.
Женщина порылась в кожаном мешочке на шее, - Ник увидел, как блеснул на солнце
крохотный, детский золотой крестик, - и достала истрепанный конверт. Ник заметил
сломанную королевскую печать.
-Это нам дали, - сказала Мэри, - когда мы уходили из Англии. Приказано было – вскрыть в
случае крайней опасности. Я прочла его там, в лодке, - она указала на море, - вслух.
Ветер шевелил ее белокурые волосы. Она опустила лазоревые глаза к изящным строкам:
«Англичане! - звонко проговорила Мэри. «Помните, что даже в час смертельной беды, вы
должны остаться верными приказам короля. Не роняйте честь вашей страны, не опускайте
руки, и никогда не сдавайтесь. Да послужит ваша жизнь примером тем, кто пойдет по вашим
следам».
-Вот, - просто сказала Мэри, свернув письмо, глядя на флаг, что бился по ветру, в отдалении
, -так мы и поступили, кузен Ник. И так будет дальше, пока я жива, - женщина посмотрела на
болотистую равнину вокруг и добавила: «Я вам дам с собой мои арктические заметки,
передадите их дяде Джованни, он знает, что с ними сделать. И письма для семьи – тоже
отдам».
-Хорошо, - он кивнул, и, сжав кулаки, поднялся. «Спасибо вам, кузина Мэри. Только я
сначала в Акадию поеду, в Порт-Рояль».
-Да, - ответила женщина, зорко посмотрев на него, - поезжайте, кузен Ник. Это правильно.
Мэри протянула ему руку, и они пошли к лагерю.
Николас обернулся и помахал рукой маленькой кучке людей, что стояла на холме. Он
услышал звонкий голос Энни, что кричала, приставив ладони ко рту: «Будем вас ждать, дядя
Николас!», и замедлив шаг, крикнул в ответ: «Я вернусь с кораблями, обязательно!».
Он перекрестился и, устроив удобнее свернутые шкуры, что лежали на плече, связку дерева
и мешок из оленьей кожи – с припасами и порохом, взглянул на бесконечную равнину, что
лежала впереди. «Пистолет, шпага, кинжал, - подумал Ник. «Сколько здесь до океана, Генри
говорил? Миль восемьсот, а то и больше. К сентябрю дойду».
Мэри проводила глазами черную точку, что удалялась на восток, и, перекрестив ее,
почувствовала чью-то руку у себя на плече.
-Капитан, - тихо сказал Браун. «Посмотрите».
Она обернулась и увидела вдалеке, у шеста с флагом, каких-то людей – в легких парках из
оленьей кожи.
-Убрать оружие, - велела Мэри. «И стойте здесь, я вас позову».
Женщина сбежала вниз, с холма, по дороге сдернув с рамы пару сушеных рыбин. Их было
больше десятка – мужчины и женщины, с бесстрастными, смуглыми лицами, с раскосыми,
темными глазами.
Мэри остановилась поодаль, и, поклонившись, положив рыбу на мох, протянула к ним руки, -
с распахнутыми, пустыми ладонями.
Самый старый, - низкий, коренастый человек с гарпуном в руке, выступил вперед. Мэри
увидела седую голову и глубокие, резкие морщины у глаз. Еще раз поклонившись, она
указала на рыбу. Мужчина коротко улыбнулся, и, обведя рукой палатки, склад припасов,
ровные связки плавника, выстиранную одежду, спросил: «Уна илвич?»
-Мое, - вскинув голову, ответила Мэри.
-Нанук, - уважительно протянул мужчина, и она вспомнила: «Белая медведица, да».
Он приложил руку к груди: «Каскьяк».
- Тюлень, - подумала Мэри. Она помахала рукой оставшимся на холме, и, повернувшись к
гостям, сказала: «Милости просим, мы вам очень рады. А теперь, - она подняла рыбу, и
поднесла ее ко рту, - все за стол!».
Интерлюдия
Копенгаген, сентябрь 1611 года
Над гаванью кружились стаи чаек. Мария поставила пустую корзинку на камни, и, достав из
кармана холщового передника ломоть хлеба, разломив его, - бросила птицам.
Море сверкало под мягким, теплым солнцем и женщина, ласково посмотрев на чаек, что
толкались у ее ног, вздохнула: «Скоро уедем от вас, дорогие мои, ну, да кто-нибудь другой
вас кормить будет, не пропадете».
-И там чайки есть, Дэниел писал, - Мария подняла корзинку и, стиснув ее изящными
пальцами, вдруг подумала: «Господи, как далеко. Батюшка же мне показывал, на карте.
Сначала в Англию поплывем, а потом – туда. И как это будет? – она почувствовала, что
краснеет. «Была бы фрау Ингрид жива, храни Господь ее душу, - тоже бы отправилась, а так
– и женщины рядом не будет, чтобы поговорить. Хорошо, что Марфа Федоровна у нас
погостит».
Женщина посмотрела на волны и напела какую-то мелодию. Так было всегда – она помнила
то время, когда, не понимая речи, слышала только звуки – высокие и низкие, резкие и
мягкие. Она помнила, как стучала капель по весеннему, волглому снегу, как шумел ветер в
листьях деревьев, как пел щегол, как шуршали подошвы по каменным плитам.
-Приду домой и запишу, - пообещала себе Мария, и, улыбаясь, приставив руку к глазам,
посмотрела на гавань – какой-то корабль, на половинных парусах, наклонившись, скользил
по волнам.
На рынке было шумно, отливали серебром спинки селедки, в корзинах были навалены
розовые, шевелящиеся креветки, покупательницы взвешивали на руке крупных лососей.
-Суп сварю, - подумала женщина, рассчитываясь, убирая в корзинку рыбу. «Окорок
