— Пострадала только эта картина? — спрашивает Шайль, приближая лицо к куску дерь… куску искусства. — Ой, я вас перебила?
— Все в порядке, — Кенни снисходительно улыбается, и этого более чем достаточно, чтобы успокоить…
Стоп. Шайль плевать.
— Да, пострадала только эта картина. Почему так — не знаю. Возможно, потому что она была самой лучшей. Ее я написал во времена своей десятой любви…
Можно не слушать. Что дальше, детектив Шайль? Картина получила один меткий удар. Убийца действовал наверняка, прекрасно знал анатомию жертвы и хотел как можно меньше замарать руки. Вернее, когти. Это волколюд.
Или прошлое дело накладывает свой отпечаток? Шайль один раз ошиблась, решив, что раны поддельные, и теперь во всем видит когти волколюда?
Давайте подумаем с рациональной точки зрения, детектив. Этот город кишит волколюдами. И они не фанаты искусства. Уж точно — бромпирьего. Это самый нищий район города. Это… этого еще недостаточно?
— Скажите, кто охранял галерею?
— «Охранял»?.. — Кенни захлопал глазами с таким недоумением, что Шайль закатила собственные.
— Да, уважаемый. Охранял. Кого вы наняли для того, чтобы присмотреть за картинами в ваше отсутствие?
— Э-э… боюсь, что я не видел в этом нужды. Я считал, что моя весьма скромная тяга к изобразительному искусству не нуждается в защите от вандализма. Ведь я пишу красивые и невинные картины, — Кенни ласково прикасается к раме убитой. — Кто бы мог подумать, что это станет крупнейшей ошибкой за всю мою жизнь?..
— Как давно вы в Освобождении? — на всякий случай уточняет Шайль.
И понимает: что-то не так. Где Бобби? Риторический вопрос, детектив. Вон он, в другом конце зала. То ли передергивает, то ли умирает от сердечного приступа, вызванного передозировкой концептуализма.
— Три месяца. Это чудесный город с очень чувственными натурами. Я решил, что можно организовать выставку… В этом прекрасном доме! Я знаком почти с каждым его жителем.
«Его скоро убьют», — написала бы Шайль в свой блокнот, но… кажется, это дело не стоит бумаги.
— Вы арендовали помещение, верно понимаю?
— Да. Тридцать рублей в неделю — весьма скромная цена, как для выставки подобного масштаба…
«Тридцать рублей, мать его иметь», — сказала бы Шайль, но служебный этикет не позволит. Пока что.
— Извините, а почему здесь никого нет? Я так понимаю, ваша… галерея… уже открыта?
— Думаю, местным нужно время, — улыбается Кенни улыбкой самого уверенного человека в мире.
Но он ведь бромпир. Это не должно делать его придурком, верно?
— Время на что? — осторожно спрашивает детектив.
— На осознание того, что я пытаюсь сделать для города, — терпеливо объясняет Кенни, словно Шайль — самый тупой ребенок в мире. — Искусство, детектив, несет просвещение для душ. Как людей, так и зверолюдей.
— Волколюдов. Мы называемся волколюдами. Остальные зверолюды не выходят из нашего мира.
— Кстати, очень жаль. Я бы хотел познакомиться… вы, кстати, волколюдка.
— Волколюд, — скрежещет клыками Шайль. — Без «ка».
— Простите, — улыбается Кенни. — Скажите, можно ли как-то попасть в ваш мир?
«Тебе жить надоело?» — вот, что можно прочитать в глазах Шайль. Ведь ее родной мир не просто смертельно опасен: гостей там поедают до последнего кусочка и капельки. Законы Всемирья не помогут. Даже если усмирить всех зверолюдов, природная фауна и флора все равно сожрет постороннего. С наслаждением. Может, медленно; может, быстро. Неважно. Выжить сможет только тот, кто сам является зверем. В очень определенном смысле слова.
— Да, можно, — отвечает Шайль, пытаясь сохранять остатки спокойствия. — Для этого вы должны завести в мире зверолюдов родственника. То есть, жениться на представителе расы. После этого пройти боевую подготовку военного стандарта и подписать несколько бумаг. Если все сойдется, на Вратах вас пропустят.
— Что ж, подписать будет несложно, осталось жениться. Видите ли, фехтую я и без военной подготовки чудесно, — Кенни, кажется, улыбается.
Шайль не видит. В глазах ее темнеет. Темнеет от неистового желания содрогнуться всем телом, выражая высшее презрение к идиотскому, невыносимо тупому, дебильному бромпиру.
— Прошу прощения, мне нужно подышать свежим воздухом, — сдавленно отвечает Шайль.
— Я пройдусь с вами. У нас выходит весьма любопытная беседа, — Кенни, встрепенувшись, собирается засеменить следом, но его останавливает ладонь, упертая в грудь.
— Я сама. Подышу.
Шайль выскакивает из здания галереи, захлопывает за собой дверь и для надежности подпирает ее спиной. Достает сигареты. Время подумать над смыслом жизни. Какого хера девушка тут забыла?
Проклятье, зажигалка окончательно заглохла.
— Извините, у вас есть чем подкурить? Нет-нет, не выходите, пожалуйста, просто дайте зажигалку! Я покурю и вернемся к разговору… Да, да, пожалуйста, я хочу побыть одна. Спасибо. Скоро буду.
Дым тянется к небу. А мысли — к дому.
