«Клио, орган партийной и профсоюзной организации
Института всеобщей истории».
Кирилов Радищев у Лотмана, желающий пробудить
человечество не книгой, так самоубийством,
удивительно похож на Кирилова. Даже
барочным заиканием.
С. Дрожжин, Ст. 1907,433.
Книги Когда монголы взяли Багдад и бросили книги в реку, Евфрат несколько дней тек чернилами.
Книги с полок обступают меня, и каждая спрашивает где брат
мой Авель? почему ты меня так мало использовал?
Книга «Он сорок лет назад сочинил книгу ума своего и доселе
читает по ней», — говорил Батюшков о А. С. Хвостове (Вяз., 8,240).
Корни Жить корнями, это чтобы Чехов никогда не уезжал из
Таганрога.
♦В Кельне считают, что на восточном берегу Рейна уже
начинается Сибирь», — сказал С. Ав.
Калека «Спортивные оды Пиндара должен изучать атлет», 277
сказала М.
Е. Грабарь-Пассек «Или калека», ответил я; она
согласилась. Может быть, всякий филолог —
калека от поэзии? Я переводил Овидия и
Пиндара именно как калека.
Классики или ДИАЛОГ КУЛЬТУР. Перс сказал Вамбери: как
же наша культура не выше вашей, если вы
наших классиков переводите, а мы вас нет?
278
IV
З А П И С И И В Ы П И С К И
Классическое
образование
Катахреза Президент Гардинг, амбидекстрал, умел одновременно
писать одной рукой по-гречески, другой по-латыни.
Краткость ♦Полное созвездие потомков древних геральдических
древ» — М. Турьян в книге о В. Одоевском.
У индийских грамматиков считалось: изложить правило
Косорецким короче на одну лишь краткую гласную — такая же
радость, как родить сына (Robins, 144).
Канонизация назывался поросенок к новогоднему застолью — в честь
Василия Кесарийского.
Николая II. А ют в Англии почему-то канонизировали не
Карла I, а Томаса Мора. Мы ведь не считаем святым
моряка за то, что он утонул в море. У каждой профессии
К сожалению есть свой профессиональный риск; для королей это
гильотина или бомба. Канонизируйте сначала Льва
Кикийка Толстого.
кикийная Бонди говорил: ♦Ранние стихотворения Лермонтова, к
Кукушка и сожалению, дошли до нас*.
петух — лесная птица, которой невеста отдает девичью
крйсоту, принимая бабью кику.
Я пересохший
колодезь, Альбова Шмелев считал выше Пруста. Бунин говорил:
♦Толстой, если бы захотел, мог бы писать, как Пруст, но
он бы не захотел» (Бахрах).
Культура
которому не дают наполниться водой и торопливо
вычерпывают придонную жижу, а мне совестно.
Погибает русская культура? Погибают не Пушкин и Гоголь, а
мы с вами. А положа руку на сердце: разве нам не поделом?
имли
В Институте мировой литературы — на Поварской, бывшей
Воровского, бывшей опять же Поварской, — я прослужил
тридцать лет и три года. До мировой литературы в этом доме
было управление коннозаводства, а до коннозаводства —
дворянский особняк желтые стены, белые колонны, в бельэтаже
музей Горького, свет и блеск, в тесном и темном нижнем этаже
— институт.
Актовый зал — бывший бальный, с хорошей акустикой. Но
концы поменялись: где был оркестр, там грядки стульев, а где
танцевали, там зеленый стол президиума и кафедра с
капризным микрофоном. Шепот в зале хорошо слышен в
279
президиуме, а речи из президиума плохо слышны в зале.
Над президиумом огромный черный бюст Горького. Когда,
скучая на заседаниях, смотришь на него, то видишь, что он
противоестественно похож на Ленина: как будто Ленину надели
косматые волосы и усы Буревестника. По стенам были витрины
про
280
IV
мировое значение Горького: обложки по-арабски, афиши по-
венгерски, фотографии «На дне» по-китайски. Потом витрины
убрали, а в углу под потолком повесили строем фотографии
директоров института за 40 лет от Луппола до Сучкова.
Когда реабилитировали Луппола, в стенгазете напечатали
статью «Первый директор нашего института». Перед газетой
стояли Егоров и Наркирьер. Один сказал: «Ну вот, уже можно
писать историю института». Другой ответил: «Нет, знаете, лучше подождать: ведь Луппол был не первым директором, первым был Каменев».
Когда я поступал в институт, директором был старый
рапповец Анисимов: большой, рыхлый, покрякивающий, покрикивающий. Когда молодой Палиевский, либерально
призывая свежим взглядом взглянуть на советскую литературу, спешил оговориться: «Нет, конечно, Авербах был злым гением
РАППа...», то Анисимов, раскинувшись в кресле, благодушно
ворчал: «Ну, какой же Леопольд гений — помните, Яков
Ефимович?..»
(Яков Ефимович, Жорж Эльсберг, тучное туловище, гладкая
голова и глаза, как пули. У него припечатанная слава доносчика
