10 Спокойной ночи. (
— Вырастешь узнаешь, — рассеянно ответил Воронцов. — Давай, бери перо, сейчас писать
будешь. — My name is Mary, — медленно диктовал он, расхаживая по горнице. — I live in
Russia.
Он заглянул ей через плечо.
— Я сказал «in Russia»!
— Так лучше, — запинаясь на букве «ч», возразила она. — Мне так больше нравится.
— Ишь ты какая, — рассмеялся Петя. — Впрочем, мне тоже так больше нравится. Ладно,
значит, ты и будешь «live in London». Молодец, дальше пиши.
Маша чуть слышно шевелила губами, скрипело перо, за занесенным окном ветер тянул свои
заунывные песни.
Часть четвертая
Чердынь, весна 1566 года.
— Садись. — Вассиан взялся за ножницы.
Стриг он ее сам. Глядясь в ведро с водой — в монастыре зеркал не держали, — Марфа
видела перед собой тощего мальчишку с колючим ежиком волос. В келье пахло сыростью.
Как ни старалась Марфа протопить ее, но долгая северная зима никак не хотела отступать.
Монастырь стоял на холме, с него была видна вся Чердынь, лежавшая на равнине у слияния
Колвы и Вишеры, но когда таяли снега, даже здесь было влажно.
— Я книги еще протру, — Марфа поежилась от холодного воздуха, щекочущего затылок. —
Разведу уксус и протру, еще не дай Господь, плесень заведется.
Вассиан стряхнул состриженные волосы с ее рясы.
— Протри. А как солнце выглянет, карты расстели и просуши, тоже чтоб не зацвели.
Протирать их нельзя, испортишь.
Карты в Чердынском монастыре были главной ценностью. Вассиан вычерчивал их,
основываясь на поездках в становища зырян, вогулов и остяков, изучая их рисунки на
оленьих шкурах и на бересте. Он и Марфу научил чертить, сейчас она перебеляла большую
карту Пермского края.
— А что там за Большим Камнем? — спросила она как-то, когда они сидели в библиотеке.
Настоятель оторвался от писаний Иоанна Златоуста и внимательно взглянул на сестру.
— Никто не был еще там, по серьезному-то. Как братья Адашевы здесь были, думали мы
сходить на восток, но даже если отсюда идти, то это полмесяца пути до гор, а там еще через
них перевалить. Мало людей у Адашевых было, а путь туда долог и труден.
— А что остяки сказывают? — Марфа очинила перо и стала аккуратно вычерчивать
сложный, похожий на дерево рисунок рек.
Вассиан закашлялся и сплюнул кровавую мокроту, утерев губы платком.
— Остяки не всегда тут бывают. Зыряне и вогулы за горы не ходят, а остяки, коль и
прикочуют с востока, то ненадолго, еще никому не удалось их расспросить.
— Как лето будет, — сказала Марфа, — надо келью твою помыть и побелить заново. А
одежду сжечь и новую завести. Вот это, — она кивнула на красное пятно на платке, — хворь
серьезная.
— Матушка твоя, благослови Господь душу ее, то же говорила, когда вы приезжали, ты еще
маленькая была, не помнишь небось. Летом мне лучше, это все зима-злодейка, больно она у
нас долгая.
При упоминании о матери на глаза Марфы навернулись слезы. Она отодвинулась от стола,
чтобы не испортить карту. Вассиан подхватил костыль. Ходил он для калеки удивительно
резво. «Как я первый шаг сделал, так все время с ним, привык уже.» Он склонился над
Марфой, поцеловал ее в колючий затылок.
— Ну, ну, будет, не плачь, Господь услышит, он сирот защитник и покровитель.
Марфа, шмыгнув носом, кивнула и снова взялась за карту.
Письмо от венчавшего ее с Петей архиепископа казанского Германа — давнего друга
Вассиана — добралось до Колвы уже после Покрова. Брат позвал ее к себе в келью.
— Читай, а как прочтешь, сожги при мне. Хоть я в братии своей и уверен, хоть и не станет
тебя Матвей в мужском монастыре искать, все одно такое лучше огню предать.
Она сидела на холодном, беленом подоконнике, крохотное оконце было залеплено ранним
волглым снегом — и читала.
