наклонившись над ее креслом, сказал: «Пойдем, Маша».
Он терпеливо ждал, пока ее тошнило – вином, страхом, ненавистью. Потом, умыв ее,
Вельяминов вздохнул: «Ну, пора и на брачное ложе».
-Матвей Федорович! – Маша вцепилась в его руку. «Пожалуйста, не надо!».
Он только сжал красивые губы и погладил ее по голове. Молча, ничего не говоря, он помог
ей раздеться, и, уже уходя, у двери, помедлив, тихо проговорил: «Храни тебя Господь».
Маша рыдала, уткнувшись лицом в подушку – ей было больно, так, как не было больно еще
никогда, и боль эта усиливалась с каждым движением мужа. «Не надо, не надо больше!» -
задыхаясь от слез, проговорила она.
Тогда Магнус избил ее в первый раз. У него была тяжелая рука, и, Маша заплакала еще
сильнее. Он отпустил ее только, когда в комнате уже совсем рассвело – за окном вставал
веселый, солнечный апрельский день, а Маша, боясь разбудить пьяно храпящего мужа,
вытирала слезы окровавленной простыней. Они все катились – быстрые, прозрачные, а
потом дверь распахнулась от удара чьей-то ноги, и в комнату ворвался покачивающийся
царь. Сзади гоготали его собутыльники.
Иван Васильевич выдернул из-под Маши простыню, и расхохотался: «Ну, все как
положено!». Толпа во главе с царем ушла в палаты, а Магнус проснулся, протирая
заплывшие, в красных жилках, глаза и, дыша водкой, велел: «А ну иди сюда!».
Маша обреченно, покорно, кусая губы, чтобы сдержать крик, вытянулась на ложе, но Магнус
рассмеялся: «Нет, не так!»
Тогда она поняла, что и не знала еще, что такое настоящая боль.
Мария взяла подушку, и, обняв ее, чуть раскачиваясь, заплакала. Вася умер почти сразу
после свадьбы – быстро, за несколько дней. Магнус даже не отпустил ее, на похороны брата,
пьяно сказав: «Нечего болтаться одной».
-Это же мой брат! - попыталась возразить Маша, и, схватившись за щеку, покачнулась от
сильной пощечины. Тогда муж в первый раз попробовал на ней плеть.
Маша съежилась на кровати, все еще прижимая к себе подушку, и подумала: «Ну и что,
подумаешь, что торговец. Зато он добрый человек, добрый и заботливый. И он молодой, ему
чуть за тридцать, это у него просто волосы рано поседели. Пусть увезет меня в Англию, все
лучше, чем тут прозябать.
Магнус же меня когда-нибудь до смерти забьет, все равно. А если его и убьют на войне – то
царь Иван меня в покое не оставит, начнет выдавать замуж еще за кого-нибудь. В Лондоне
меня уже никто, не достанет – буду жить спокойно, рожать детей и о семье заботиться».
Девушка вздохнула и вспомнила синие глаза Питера. «И красивый он какой», - нежно
подумала Маша. Она зевнула, и стала медленно снимать платье.
Оказавшись в одной рубашке, - простой, потрепанной, - Маша вдруг покраснела, вспомнив
улыбку Питера.
«А ведь я ему нравлюсь», - лукаво подумала Маша, расплетая косы. Рыжеватые волосы
упали волной на маленькую, высокую грудь, и она, потянувшись, проведя ладонями по телу,
подумала: «Завтра ему скажу, зачем тянуть. Скажу, и пусть забирает меня отсюда. Пусть без
венчания, ничего».
Она томно потянулась, и, чуть раздвинув ноги, приоткрыв губы, вздохнула, – часто,
прерывисто. Косая дорожка лунного света лежала на старом, вытертом ковре, и Маша, вдруг
приподнявшись на локте, позвала: «Питер! Питер, ты спишь?».
-Нет, - она почти услышала его голос – низкий, красивый, почти почувствовала его запах –
что-то теплое, кружащее голову.
Мария, закрыв глаза, почти ощутила его руки на своем теле, и, сладко закрыв глаза,
прошептала: «Я вся твоя».
Потом она заснула – спокойно, так, как спала в детстве, когда все были еще живы, когда у
них с Ефимией были котята – белый и рыжий, и они потешно лазили по лавкам, а потом,
набегавшись, задремывали в счастливом сиянии летнего дня.
Ей снился большой дом, тепло очага, дети – сыновья и дочери, и любящие, ласковые глаза
Питера. Мария Старицкая глубоко, умиротворенно дышала, устроившись на боку, и
улыбалась во сне.
Всадник на гнедом, невидном коне, пробормотал, посмотрев на крышу замка: «Смотри-ка,
черепица новая. Не иначе как еще что-то продали – землю, что ли? Скоро у Магнуса и ее не
останется – герцог с голым задом».
Матвей спешился, и, толкнув дверь, по-хозяйски вошел в замок. «Бархат», - пощупал он
ткань, что закрывала старые, скрипящие кресла. «Надо же, - он усмехнулся, - как быстро
Машка для кого-то ноги раздвинула, пока Магнус у польского короля в ставке сидит. Однако
продешевила правнучка Ивана Великого – впрочем, что с нее, дуры, взять? Хотя с таким
мужем не то, что за бархат – за кусок хлеба на спину ляжешь».
Он повел носом – с кухни пахло мясом, и, зевнув, пристроившись в кресле, потянулся за
вином. «Бургундское», - удивленно сказал Матвей, разглядывая бутылку, и вдруг вспомнил
короля Генриха.
-Тот, конечно, понимал толк в винах, - подумал Вельяминов. «И меня научил, все польза. А
уж сыр я тогда такой ел, какого и не пробовал с тех пор. Да и в постели король был хорош, -
нежный, горячий, ровно как пан Анджей Сапега, но, если у Данилы все получилось, - а
должно было, - то поляка моего как раз отпевают сейчас, наверное. Ну, вечная ему память, -
Матвей шутливо перекрестился.
