- Вот так и пойдешь, мать Неонила, - сказала ей одна из старушек, указывая вниз Волоцкой
улицы, так к Кремлю и попадешь. А там и до Зачатьевского монастыря недалече будет. Где,
говоришь, бояре-то твои живут?
- В Большой Дмитровской слободе, - Неонила перекрестилась и сказала: «Спасибо за
подмогу-то, матушки, я в Москве-то потеряться боюсь, больно город у вас великий, а я тут в
первый раз».
- Храни тебя заступница Богородица, - дружно ответили ей богомолки.
Обедню, матушка молилась в Зачатьевском монастыре, и здесь уже спрашивала дорогу к
Иоанно-Предтеченскому монастырю, рядом с которым, по ее словам, и жили ее вкладчики.
Когда звонили к вечерне, Неонила была уже на Рождественке. Здесь, отстояв службу в
Богородице-Рождественской обители, она, выйдя из собора, нырнула за ворота и была
такова.
Бабье лето заливало Москву золотым, вечерним светом. Стрелец, поставленный в усадьбе
Воронцовых, зевнул, и подумал, что в слободе сейчас уж, наверное, садятся за трапезу.
-Медку бы, да с яблочком, - подумал стрелец и потянулся.
- Благослови, Господи, - услышал он приятный женский голос рядом с собой.
- Ищешь чего, мать честная? – спросил стрелец, поднимаясь с лавки.
- Не здесь ли усадьба бояр Воронцовых, мил человек? – спросила инокиня, ласково смотря
на стрельца. «Из-под Ярославля я приехала, вкладчиками они в нашей обители, я им
подарков привезла – свечей, медку свежего..., - монахиня стала развязывать кису.
- Нельзя к ним, матушка, - нахмурился стрелец. «Сам-то со старшим сыном в остроге,
говорят, - он понизил голос, - чего-то они супротив государя замышляли...»
- Господи спаси и помилуй! – инокиня перекрестилась.
- А дочка при смерти у них лежит, слышишь, сговорена была, так свадьба и расстроилась, а
она, не про нас будь сказано, с тоски себя, чем и опоила, - продолжил стрелец.
- Пресвятая Богородица! – ахнула инокиня. «Боярышня Марья, что ли?»
- Знаешь ты ее? – поинтересовался воин.
- Вот с таких лет еще, - монахиня показала ладонью от земли – с каких. «У них вотчина
рядом с нашей обителью».
- А что за монастырь-то у тебя, честна старица? – стрелец покосился на нее.
- Тоже, Богородице-Рождественский, как и этот, что тут рядом – перекрестилась инокиня.
«Святитель Феодор, племянник святого Сергия Радонежского, основал нашу обитель, еще
во время оно.
-Так что ж теперь, - погрустнела женщина, - «мне несолоно хлебавши обратно брести? Ты
хоть тогда медку-то возьми, мил человек, - она сунула в руку стрельцу увесистый шмат
сотового меда.
- Ну ладно, - раздобрился охранник. «Ты уж проходи, матушка. Ты там помолись за них, - он
приоткрыл ворота.
- Храни тебя Господь, - перекрестила его монахиня и черной галкой шмыгнула на двор
Воронцовых.
- Скажи-ка ты мне, Матвей Семенович, - наклонился к Башкину окольничий, - так-таки
ты один все и исделал?
- Один, говорил же я, - прохрипел боярин. «Сними колодку-то, прошу тебя!»
- Это я еще винты не закручивал, - улыбнулся Басманов. «Может, ты и так нам
расскажешь, с кем дело сие замышлял и куда монах Феодосий из Твери делся? - он пнул
колодку сапогом и Башкин зашелся в крике.
-Я ж ходить не смогу, что ж ты делаешь-то, - пытаемый разрыдался, уронив голову на стол.
- А зачем тебе ходить? – усмехнулся Басманов. «Ежели мы тебя за ребро будем
подвешивать, али на дыбу вздергивать, тебя сюда и без ног притащат. Ты расскажи нам все,
без утайки, и кости у тебя целыми останутся, - окольничий чуть затянул винты на колодке и
Башкин потерял сознание.
- Федор Васильевич, последи за ним, покуда я крикну, чтобы воды принесли, - попросил
Басманов. «Ино, мнится мне, так он не отойдет».
Окольничий вышел из палаты, и Федор быстро наклонился над Башкиным.
- Ты держись, Матвей Семенович, - прошептал он, не зная – слышит его боярин, или нет.
Башкин открыл мутные глаза и, увидев над собой Вельяминова, тихо сказал: «Силы у меня
на исходе, не знаю, сколько вытерплю еще. Ты уж прости меня, если что».
Прасковья Воронцова, сидевшая над ложем Марьи, ахнула, увидев в дверях инокиню.
-Матушка, - сказала боярыня, поднимаясь, и, внимательно вглядевшись в монахиню,
закачалась, опершись рукой о кресло: «Федосья, как же это...»
-Медку я вам привезла, угличского, монастырского – Феодосия быстро опорожнила кису и
приложила руку ко лбу Марьи – был он холодным, будто лед.
- Да ведь раз иночество надевши, с себя-то его не скинешь, - слабым голосом пробормотала
Воронцова. «Ты что это удумала, боярыня?»
- Бог простит, - вздохнула Вельяминова. «Крови пошли у нее?»
- До сих пор идут, выживет ли? – Прасковья опустила постаревшее, измученное лицо в
ладони.
Лицо Марьи обострилось, глаза запали, залегли под ними тяжелые, сизые тени, и рука –
Прасковья приложила пальцы к запястью девушки, чтобы послушать сердце, - бессильно
скребла по одеялу.
- Кончается она, - сказала Феодосия, повернувшись к Воронцовой. «Тот отвар – он же
ядовитый, коли много его выпить. Рвало ее?»
