— И что же дальше? Ты будешь играть, а что буду делать я? — она растирает слёзы по красным глазам и таким же красным щекам, шмыгает носом и никак не может закрыть влажный рот — иначе ей просто будет нечем дышать. Опухшая, розовая, точно при лихорадке, и совершенно некрасивая, она, однако, кажется ему невероятно схожей с обликами младенцев с картин Рубенса — круглолицей, невинной и похожей на дитя больше, чем маленькие господа, её кузены, приезжавшие как-то погостить.
Он берёт её ладони в свои и поглаживает костяшки пальцев.
— Взгляни на свои пальчики — не они ли украшают собственные туалеты и перешивают шляпки под веяния прихотливой моды?
Беатрис отводит смущённый взгляд, но Ральф видит, как в их уголках снова поблёскивают слёзы; он слышит, как она бормочет что-то себе под нос, что-то, похожее на «тыква, не вижу, свяжись», но истинный смысл этих слов ускользает. Ральф качает головой, поднимается с пола и тянет её за руки, и когда Беатрис встаёт с софы, всхлипывая и морща нос, он подхватывает её на руки и несёт на кровать. Ничего предосудительного, кроме того единственного факта, что он совершенно посторонний мужчина и находится в её спальне посреди ночи, но в конце концов Ральф всего лишь кладёт её на постель, укрывает одеялом и ложится рядышком до тех пор, пока она не успокоится и не заснёт.
— Так лучше?
— Да, спасибо, — Беатрис ещё раз шумно втягивает носом воздух, прикрывает глаза и сквозь невесёлую улыбку просит: — Расскажи сказку.
По части сказок Ральф не мастер. Сыграть песню на скрипке, спеть и даже станцевать — запросто. Но сказки он никогда не читал и просто-напросто не знает ничего интереснее какой-нибудь “Красной шапочки”. И всё же, порывшись в уголках своей памяти, Ральф находит одну историю. Он не знает, кто её поведал, но абсолютно уверен, что вспомнит каждую деталь.
— Ну, слушай. Жил да был Бьорн-бродяга…
Жил да был Бьорн-бродяга, и был он влюблён в одну лишь дорогу, что вела его всё дальше и дальше по миру и никогда не заводила дважды в одну деревню. Ни храбростью он не отличался, ни хитростью, но в груди у него билось доброе сердце, и всё, чего он жаждал — так это наблюдать за миром и всеми его чудесами. И довелось ему оказаться в одном селении, что стояло на самом краю тёмного, густого леса. Слыхал он, что всякий путник, ушедший с тропы в том лесу, не возвращался более, а те, что вернулись, ступили лишь одной ногой, и потому зло не завладело ими целиком. Наслушался Бьорн кабацких баек о лютых зверях с глазами человечьими и клыками белыми, как свет луны. Но не внял он угрозам страшным и пошёл в лес, и свернул на тропинку тёмную, заросшую. Шёл он долго и упрямо, не оборачиваясь назад — любопытно ему было, правду ли твердят местные пьянчужки. Шёл он час, и два, и три, и собрался уж было разувериться в россказнях местных, да только откуда ни возьмись появилось трое волков, крупных и клыкастых, точно медведи, и с глазами умными, как у человека. Не трогали они его, не угрожали, а только увели его вглубь тёмного леса и вернуться не дозволили.
Провели его волки по проходу меж ветвей, узкому да колючему, и носами указали на едва заметную маленькую норку. Думал Бьорн, что не пролезет, уж больно узким казался ему вход, да только смог он войти внутрь, и оказался не в маленькой норке, а в длинном-длинном проходе, уходящем, казалось, в самые недра земли. И привёл его тот проход в огромный холл, а там волков видимо-невидимо, молодые и старые, крупные и не очень, но все как один умными глазами глядели да поскуливали, будто общались между собою.
Стоял Бьорн один человек среди сотни волков, и не мог наглядеться, до того дивными казались ему эти создания, до того непохожими на обычных лесных хищников. Всё вокруг разглядывал Бьорн, точно ребёнок на празднике, а тем временем волки притихли, расступились, и перед бродягой оказался зрелый волк. Шерсть его была подёрнута сединой, а глаза выдавали мудрость веков. Вожаком он был в своей стае, и потому Бьорн уважительно склонил голову, прижав раскрытую ладонь к тому месту, где отчётливее всего был слышен стук его доброго сердца.
— Как посмел ты, чужак, ступить в наш лес? — провыл волк, да так, что Бьорн понял каждое его слово.
— Не хотел я гневить вас, да только страшно любопытно стало, отчего никто тропою этой не ходит.
— Было страшно любопытно, а станет просто страшно, ибо всякого, кто нарушит священный мир меж людьми и волками, ждёт смерть, — отчеканил вожак уставшим голосом. Не любил он проливать кровь понапрасну, да только закон был непреложен. Не было ходу смертному обратно, покуда стая не уверится в том, что сокроет он тайну о зверях волшебных.
— Да как же так? Я ведь зла вам не желаю и в лес ваш с миром пришёл!
— А коли зла не желаешь, так оставайся среди нас, стань одним из нас, как велит древний обычай, — выступила вперёд молодая волчица.
— Но ведь у меня там жизнь своя, человеческая… — попытался воспротивиться Бьорн.
