- Э, - рассудительно заметил Федя, - я камни да кирпич днями таскаю, уж не легче тебя
будут.
Потом он поставил ее на землю, и, быстро сбежав вниз, махнул рукой: «Не бойся, Лизавета!
Я тут!»
- Не боюсь, Федя, - тихо сказала она. «Не боюсь».
Марфа проводила глазами возок и обернулась к детям.
- К обедне звонят, - сказала она. «Все, быстро в палаты, и духу вашего чтобы тут не было».
- Матушка, - серьезно глядя на нее лазоревыми глазами, сказал Петенька.
Она присела, и, прикоснувшись губами к темным, отцовским кудрям, прошептала:
«Подождите меня немножко, и я приду. А потом опять будем все вместе»
Петенька только обнял ее за шею – сильно, отчаянно.
Марфа наложила засов на дверь горницы, и, раздевшись, вдруг застыла. «И вправду, словно
мальчишка, - хмыкнула она. «Морщины только, ну уж ладно, - женщина взяла ручное
зеркальце и в свете заката увидела резкие, глубокие складки по углам красивого рта. «И лоб
тако же, - грустно сказала Вельяминова. «Однако ж седины нет, а у матушки, я помню, еще
до сорока появилась».
Она вздохнула, и, сняла рубашку, - только, крохотный, с изумрудами, крест остался на шее.
Дрожа от вечернего холодка, наклонив голову с тяжелыми косами, Марфа стала стричь
волосы – ежиком, коротко.
Натянув шаровары с армяком – грязные, в пятнах смолы, - она нахлобучила шапку и опять
посмотрелась в зеркальце. «Ну, осталось еще одно, - пробормотала боярыня, и, сжав кулак,
ударила себя под правый глаз. Тонкая, белая, в сеточке морщин кожа сразу стала опухать.
Вельяминова положила в карман тяжелый мешочек с золотом, и, сунув туда же кинжал,
оглянувшись, вышла из палат – по черной, ведущей на двор, узкой лестнице.
- Тебе чего? – подозрительно спросил стрелец невидного, худого мужичка, - с синяком под
глазом, - что мялся на церковной паперти. Давно отзвонили к вечерне, над колокольней
метались стаи ворон, и небо на западе уже стало окрашиваться в глубокий, лиловый цвет.
Мужичок вскинул глаза вверх и, набожно перекрестившись, сказал: «Как я в лесу живу,
смолокур я, так за упокой души царевича пустите помолиться, ваша милость. Я десять верст
пешком шел».
- Вовремя приходить-то надо, - заметил стрелец. «Там государыня вдовствующая, ты к ней
смотри, даже не подходи!»
- Упаси Господь, - ахнул мужик. «Да я быстро, меня и не заметит никто. Такое горе, такое
горе...»
- Ну, иди уже, - стрелец открыл тяжелую, деревянную дверь.
Марфа прошмыгнула внутрь и оглянулась - пахло ладаном и воском. Носик мальчика уже
заострился и посинел, из-под бархатного венчика с молитвой, прикрывавшего глаза,
виднелась капля беловатого гноя.
Она наклонилась к лежащей на полу женщине и тихо тронула ее за плечо: «Марья
Федоровна».
Государыня подняла постаревшее, опухшее, в красных пятнах лицо.
- Марья Федоровна, - терпеливо повторила Марфа, - я ухожу сейчас, ночью. Детки мои уже
там, - она махнула рукой в сторону реки. «Пойдемте со мной, я вас отсюда вывезу».
- Зачем? – безразлично сказала государыня. «Тут могила сына моего, тут – хоша и не знаю
я, где он лежит, - человек, коего любила я больше жизни, похоронен. Дайте уж в келье мне
угаснуть, Марфа Федоровна.
- Жив Матвей Федорович был, четыре года назад, - твердо сказала Марфа. «Сейчас что – не
знаю, однако тогда – жив был».
- И сейчас жив, - раздался голос с порога.
Матвей подошел к сестре, и, передав ей ручницу, сказал: «Здравствуй, боярыня. Там труп на
паперти, в канаву его скинь».
- Я посторожу, - шепнула Марфа и выскользнула из церкви. Увидев в темноте какого-то
человека, наклонившегося над телом стрельца, она, даже не думая, уткнула ему в спину
пищаль и произнесла: «А ну тихо».
- Здравствуй, Марта, - распрямляясь, глядя на худого, стриженого ежиком мужика, в
потрепанном армяке, с пищалью в руках, сказал адмирал. Она посмотрела на него
играющими в лунном свете глазами. Под правым набухал синяк.
- Что ты тут делаешь? – шепотом спросила женщина.
- У меня завтра день рождения, - хмуро ответил адмирал. «Решил отметить его на Москве,
как видишь. Дай пистолет».
- И не подумаю, - Марфа запахнула армяк.
- Хорошо, не давай, - вздохнул Виллем. «Дети где?»
- Там, на острове, на реке, - Марфа смотрела на его лицо и видела ту комнату в доме
штатгальтера, в Дельфте, четырнадцать лет назад. «Поседел, - подумала она. «Но глаза
такие же, Господи».
- Марш к ним, - адмирал взял ее за плечи и развернул. «Пошли, провожу тебя до стены, там
есть, где взобраться. Сколько там детей?»
- Трое, - Марфа все глядела на него.
- Говорили, что шестеро, - вдруг усмехнулся Виллем.
-Элизабет, - это мужа моего дочка, - я на Москву отправила, Теодору в жены, - Марфа
невольно улыбнулась, и тут же помрачнела, - а Тео пропала. В Сибири.
- Найду, - пообещал Виллем, и, легко подсадив ее наверх, сказал: «Все, быстро к детям».
- Но ты вернешься? – она так и держала в руке пистолет.
- Я через четырнадцать лет вернулся, как видишь, - ответил адмирал, и, не глядя в ее
сторону, пошел к церкви.
Матвей подошел к гробу и взял мальчика за покрытую порезами ладошку. Митька лежал
такой маленький, что он сразу вспомнил те детские гробы, что стояли в церкви – почти
