— Я живу далеко, на севере города, а сюда приехал в первый раз. Надо, думаю, выбраться посмотреть на парк Баттерси, а то что я все сижу в одном районе и передвигаюсь от работы до дома. Очень красивый парк. Столько птиц!
Мне вдруг удивительно, что он говорит про птиц. Их здесь и правда много.
Круглые шарики-малиновки внимательно поглядывают из вечнозеленых кустов. Чайки усаживаются в ряд на парапет, максимально округляются и провожают прохожих многозначительными взглядами. Дрозды снуют по кустам. Такие же черные и очень крупные вороны восседают, как хозяева территории.
Внизу у Темзы во время отлива вперемешку с чайками всех мастей трутся длинношеие гуси, пестрые утки. А еще здесь можно наткнуться на одинокую цаплю, задумчиво стоящую в воде на длинных ногах, как балерина.
Я выкладываю это все Лешеку и удивляюсь себе и легкой абсурдности происходящего. Он прав, мы на одном проекте, но по работе совершенно не пересекаемся, я и не разговаривала с ним в офисе ни разу. Разве только здоровалась. И уж точно не вела никаких задушевных бесед и не выкладывала ничего личного, нерабочего. «Может, это как-то неправильно с точки зрения субординации», — мелькает мысль, но я забиваю на нее. Лешек как будто совсем не удивлен моей болтливости. Будь на его месте англичанин, он бы, пожалуй, испытал неловкость, поспешил бы перевести разговор на другую тему. Хотя будь на его месте англичанин, он бы меня даже не окликнул…
— Если не спешишь, не хочешь посидеть, может, на том холме? Я вот тут присматривался к нему. Сегодня так тепло, совсем по-весеннему.
Я киваю, и мы усаживаемся на холме около Пагоды. Перед нами за оградой спешит Темза. На другом берегу утопает в зелени престижный район Челси. Ворон в кустах долго и пристально смотрит на нас, а потом срывается и улетает, каркнув что-то вслед.
— Ты же не из Лондона? — спрашиваю я. — Давно тут?
— Я из Польши, из Люблина, но в Лондоне уже почти семь лет.
— Давно… Обратно не тянет?
— Иногда, но мне здесь нравится. Люблин — маленький город. Он приятный, но там ничего не происходит. Я бы съездил туда в отпуск на недельку. А больше и не надо. Но я не так давно устроился сюда на работу, так что отпуск у меня будет не скоро, да и не знаю, поеду ли я куда-нибудь. Будет зависеть от финансов.
— Как в офисе? Все в порядке у тебя?
— О да! Что может быть не в порядке? — Он улыбается. — Работа есть, и я счастлив. А тебе как?
— Мне кажется, у нас довольно напряженная работа.
— В офисе ты очень серьезная, — кивает он, — поэтому я и боялся окликать тебя.
— Но окликнул же! — улыбаюсь я в ответ.
— У тебя сейчас было совсем другое выражение лица.
— Какое?
— Такое спокойное. Я бы даже сказал, беспечное. Как у человека, у которого все хорошо.
— Странно даже. Сама я себе меньше всего напоминаю человека, у которого все хорошо.
— Разве?
— Работы очень много, я даже не успеваю отдохнуть за выходные.
— Работы много, да…
— И еще какое-то напряжение в офисе постоянно…
— Напряжение… Ты уже второй раз это говоришь, но что не так? Мне кажется, обычная офисная работа. Всегда так.
Я смущаюсь. Он словно прав, а я преувеличиваю масштабы бедствия. Сейчас, сидя на холме, под лучами теплого и совсем не февральского солнца, болтая с Лешеком, я не могу понять, почему я так накручена всю неделю. Почему обычная офисная работа кажется мне чем-то непреодолимым, невыносимым. Может, из-за Тома? Я вдруг начинаю высказывать Лешеку все: и про Терезу, и про странную атмосферу безразличия вперемешку с показным радушием и воодушевлением, про то, что мне сложно в Лондоне, и хотя у меня замечательный сосед, я еле переношу его, потом про тревогу, про Москву, про то, как мы поругались с Томом.
Он ничего не отвечает, и мы не смотрим друг на друга, а наблюдаем за проплывающей мимо нас баржей. Я как будто говорю в воздух, и он как будто совсем ни при чем тут, но я знаю, что он слушает меня и слышит каждое мое слово. Я почти физически ощущаю его внимание. И снова меня охватывает волна страха. Зачем ты рассказываешь так много малознакомому человеку, еще и подчиненному? Он кажется тебе милым и дружелюбным? Все вокруг кажутся милыми и дружелюбными — Тереза, Рика, Ксавье. И что? Разве кому-то из них можно сказать хоть что-то искренне? Вот уж точно не лучшая мысль. Так зачем ты вываливаешь все ему? Да может, он такой же, как они? Откуда ты знаешь?
Я не знаю. Ничего не знаю, но продолжаю говорить. И сначала я говорю сквозь страх, а потом — потому что мне уже нечего терять. Я и так поделилась уже слишком многим. Пути назад нет. Я у него в руках. Мне больше не страшно. Наоборот, я словно чувствую прилив сил. Я даже не понимаю почему, пока он не начинает говорить.
— Просто они жадные до внимания и любят поболтать. Ксавье, Тереза… — медленно говорит он и не сразу продолжает: — Я иногда не понимаю, как можно столько разговаривать, как Марк, но его слушать очень забавно. Главное, что тебя ни о чем не спрашивают. А так — пусть болтают.
