— Знаешь, — говорит он, — когда я был совсем еще молодым и работал в Германии, во главе моего отдела стоял один пожилой партнер. Если он видел, что кто-то врал или увиливал, он никогда не кричал, не возмущался, даже виду не подавал. Он слегка сдвигал очки на нос, смотрел поверх них и уточнял у человека: «Извини, ты не мог бы помочь мне разобраться вот с этим моментом». И он задавал вопрос о том, что человек сказал. Тот охотно объяснял. Тогда он задавал новый уточняющий вопрос, и человек снова выкладывал информацию. И снова, и снова. Пока вдруг он не ловил человека на каком-то противоречии и не задавал свой последний вопрос, который и выводил того на чистую воду. Получалось, что человек сам все рассказал и никто его напрямую ни в чем не уличал.
Он смотрит на меня и пьет свой кофе.
— Какое-то офисное айкидо? — говорю я, а он усмехается и пожимает плечами, мол, он тут ни при чем — просто история.
На самом деле у Гюнтера свои проблемы. Он разводится с женой. Мы долго сидим в кафе и разговариваем за жизнь.
Когда я возвращаюсь на наш этаж, первый, кого я вижу — это Том.
Где-то прокололись разработчики, проверяя очередной отчет. Мы провели с ними такое множество тренингов и обучающих звонков, что спускать им с рук такой простой прокол я не собираюсь. Том неожиданно вступается за них. У них много работы, говорит. Так бывает, говорит, у нас все слишком сложно, мы не можем ожидать от них великолепных результатов, когда сами присылаем им кривые исходные данные. И теперь вот он должен посвятить все время разрешению этой проблемы и никак не может помочь отделу с проверкой файлов.
Он так яростно защищает разработчиков, что меня вдруг осеняет — это он где-то прокололся. Дал им неверные данные.
Что-то щелкает внутри. Я смотрю на него с сочувствием и говорю:
— Извини, ты не мог бы помочь мне разобраться с одним моментом…
Он кивает. Да, конечно. Он еще не понимает, что попался.
Я загоняю его в ловушку. Как змея кролика.
Когда до него доходит, что он в ловушке, уже поздно — я его уже проглотила. И тогда он понимает. И я понимаю, что он понял. А еще я понимаю, что это манипуляция в чистом виде. Скрытое, непрямое действие, на которое невозможно возразить, потому что его как будто и нет, оно не оставляет после себя следов. Даже если жертва манипуляции в сердцах что-то выскажет, покажет, что видит уловку, то манипулятор легко сделает невинный вид и заявит: «Ой! Да ты что, я совсем не это имел в виду!» Но спасибо, что ты мне все рассказал и сдал себя с потрохами.
Я улыбаюсь Тому. Он смотрит на меня своими кристальными глазами.
Вопрос исчерпан, мы расходимся. До конца дня он тихо меня ненавидит, но единственное, чем он может мне отплатить, — закрыться, не смотреть в мою сторону, не отвечать на письма и оказывать пассивное сопротивление во всем, прикрываясь разными предлогами.
Наконец у меня получилось. Я уясняю важную вещь. Я могу манипулировать. Это, оказывается, легко. И так это здесь и делается. Не надо ни на кого кричать, никого строить. Не надо пытаться дружить и устанавливать близкие контакты. Достаточно очень спокойно и вежливо попросить: «Извини, ты не мог бы помочь мне разобраться». В конце концов, это лучший способ управления, чем орать или агрессивно принуждать. Более гуманный, вроде бы…
Вечером этого дня я прихожу домой после работы, до ночи сижу в интернете и слушаю тихо журчащий джаз по радио. Больше я не могу вместить в себя ничего. Прячусь от Аруна, потому что общение с ним я тоже не могу вместить в себя.
За окном идет дождь. Я ем рис с креветками, приправленный кумином и горчичными зернами. Потом чай с мороженым. И крупную, с блестящим, словно глянцевым боком клубнику, купленную без скидок. Иногда я съедаю даже два мороженых, но сегодня ограничиваюсь одним. Я сижу в комнате на кровати. Больше в моей комнате негде сидеть. Места для стола нет, хотя я и сдвинула двуспальную кровать к стене. Обычно в английских съемных комнатах кровать ставится по центру, а вокруг нее остается небольшой проход. На картинках в интернете так смотрится привлекательно и эстетично — позволяет делать фотографии в красивых ракурсах, но менее функционально, чем если сдвинуть кровать к стене: тогда освобождается пространство и есть где развернуться. Почему-то никто не использует обычный вариант с раскладным диваном. Раскладные диваны не в чести у местных.
Однажды спросила об этом Тома. Он скривился:
— Неудобно же.
— Чего неудобного?
— Ну, диван. Он весь неровный, под матрасом пружины, механизм.
— И чего? Зато сразу столько места, а то ютитесь, как в кладовке.
Мы тогда переглянулись недоуменно и явно друг друга не поняли. Я-то сразу отодвинула кровать к стене.
