Это он про деда. Я разозлился, увы, молча, с отцом спорить трудновато, ты ему слово — он тебе десять. А врач, между прочим, сказал, что у деда хорошие шансы и светлая голова в его возрасте, это очень важно. И что он ещё поборется. Поэтому мы сегодня и поехали, что опасность вроде как миновала. У деда в больнице дежурят две сиделки, слишком часто навещать его все равно не разрешают, от Кобилки до госпиталя расстояние такое же, как от нашего дома до того же самого госпиталя, и родители решили, что «нужно использовать последние теплые деньки».
За папкой побежала многострадальная Валери. Я хотел сам пойти, но отец поморщился:
— Ты не найдешь.
В ожидании папки Гедвика тихонько придвинулась к «Бугатти», посмотрелась в его блестящий бок и восторженно вздохнула:
— У нас и такая машина есть?
Отец скривился и раздражённо сказал:
— Да, у нас, мы пахали…
Гедвика посмотрела на него испуганно и отошла. Я-то понял, мы эту басню во втором классе читали или в третьем, и учительница объясняла, что так говорят о людях, которые присваивают себе чужие заслуги. Я это помню. А она такую басню проходила или нет? Надеюсь, не проходила и не поняла, потому что отец просто хотел ее обидеть.
— Куда, на отдых? — окликнули нас из-за ограды. Это был пан Анджей, отец братьев Каминских, ректор университета и вроде как родительский друг. То есть он ходил в гости к нам, мы ходили к нему, и они с отцом часто разговаривали о своем. Вот и сейчас Каминский поздоровался со всеми, спросил, «как здоровье батюшки», а потом начал:
— Север, вы позволите на пару слов?
Отец нервно оглянулся, кивнул и пошел к воротам, навстречу Каминскому. Они говорили тихо, хотя обрывки фраз все равно можно было разобрать:
-… вот по поводу тех денег, что шли в федеральное казначейство…
— …его я бы никогда…
— …да говорю же вам, Север, его я бы никогда не подозревал, это ошибка!
— Это выяснится, выяснится. Понимаю ваши чувства, но тут только следствие разберётся. Я ничего не сделаю, под меня тоже копают!
— Я уверен, что на ваше министерство и тени подозрений…
— Благодарю, — перебил его отец. — О, вот и мои бумаги. Мы можем ехать!
Все подошли ближе к машине, Каминский пожелал нам счастливого пути, со мной попрощался за руку, похвалил Катержинку:
— Она похожа на вас, Вера, будет такая же ослепительная красавица! Я гляжу, у вас ещё одна юная барышня? Настоящая златовласка! Волосы, словно солнце! Счастливого отдыха, привет старому пану Петру!
Я заметил, как родители переглянулись.
— Все, садимся, а то до вечера провозимся! — заторопил отец. Я обречённо вздохнул. Катержинка посмотрела на меня и шумно втянула воздух. Конечно, она только подражает, но в нашей машине-тюрьме ей тоже ездить не нравится.
Загородный дом хорош, когда он чем-то отличается от городского. Наш особо не отличался. Да, он был белый, а не бежевый, одноэтажный, с большой верандой, в саду имелась беседка, и везде, куда ни сунься, рос шиповник. В качестве ограды. Вот захочешь с одной дорожки на другую перейти, через шиповник же продираться не будешь?
А ещё летняя кухня и бассейн. Только сейчас, в октябре, они просто для красоты.
У меня здесь одна, своя небольшая тайна. Только я о ней подумал, как услышал крик матери:
— Куда же ты, Господи!
Обрушилась она на Гедвику. Бедняжка Лисичка сошла с дорожки, по краям была не трава, а дёрн, и она решила, что по нему можно ходить.
Отец возвел глаза к небу. Катержинка захныкала. Мама беспомощно оглянулась на меня:
— Марек, расскажи ей правила, будь добр! Папе нужен покой, а я не могу, я занята…
Ладно! Я даже тайной готов пожертвовать, не думаю, что Гедвика выдаст.
— Пошли! — я махнул ей рукой и она засеменила позади меня по дорожке.
Мы завернули за дом, обогнули одну шиповниковую стену, другую. Гедвика не спрашивала, куда ее ведут, молча брела по колючему лабиринту. Может быть, она и меня побаивалась?
В дальнем углу сада мы вышли к забору. Тут он был не решетчатый, а деревянный, но высокий и с колючей проволокой поверху.
У Гедвики расширились глаза, когда я отодвинул в сторону одну широкую толстую доску:
— А разве так можно?
Я просто вылез наружу. Нельзя, конечно, но что толку об этом говорить, они напридумывают разных правил, а ты мучайся.
— Разве можно?
Она шла за мной по тропинке. Сразу за оградой кустарники, не шиповник, но тоже можно руки наколоть, зато потом — раздолье!
Она пробиралась позади, ойкала — видно, наткнулась на острые ветви.
— Аккуратнее надо, эх ты, голова!
Заросли кончились, мы вышли на открытое место. Слева дорога вела в гору, справа — вниз, к озеру. К пляжу надо тащиться в обход, а мы спускались к противоположной стороне озера, дикой и необустроенной, ни скамеек, ни топчанов. И хорошо! Просто отлично! Сверху, издали, озеро маленькое, зато подойдешь к нему, и оно кажется большим и настоящим.
— Туда идём!
Гедвика похлопала своими рыжими-прерыжими ресницами:
— А можно? Сердиться не будут?
— Да пусть! Как будто этот буйвол хоть когда-то не сердится!
— Какой буйвол?
И глаза у нее такие непонимающие, как будто это не к ней он вечно придирается!
— Да отец…
— Отец? Марек, но ведь про родителей так нельзя!
