Больше он ничего не сказал, и до самой гостиницы они шли молча. Войдя в номер, Жихарев включил свет, достал из гардероба бутылку коньяка, штопором коричневого карманного ножика откупорил ее и поставил на стол, на котором уже стояли две рюмки и ваза с конфетами и двумя крупными апельсинами.
— Давай попрощаемся с разгульной жизнью да заодно и с юностью, — грустно сказал он, садясь к столу. — Впрочем, с юностью тебе прощаться рановато. Что касается моей, то она, увы, пролетела! Как это у Кольцова:
Между прочим, у греков, разумеется у древних, до тридцати лет мужчина считался юношей, а мне уже около этого. И выходит, что мне пора и с юностью прощаться… Итак, прощай и юность и жизнь разгульная! А потом завяжем узелки, и ни капли в рот аква вите. Работа и еще раз работа! Иначе в самом деле мы с тобой не выбьемся в люди. Помнишь у Брюсова:
Насчет труда в нашем поэтическом деле хорошо сказано, — пояснил Жихарев:
Вообще Валерий Яковлевич — сильный поэт и неглупый был человек. — Жихарев раздумчиво продолжал: — О труде у него еще есть стихотворение, которое я знал наизусть. Выступал с ним на школьном вечере. Хочешь, прочту? Может, ты его знаешь? Оно называется «Труд».
— Такого не помню, — сказал Ершов.
— А вообще Брюсова читал?
— Читал кое-что.
— Ну и как?
— Не все нравится. Иногда как-то слишком сложно, будто не по-русски… и с какой-то чудно́й философией. И чаще он пишет как сторонний зритель, а не как участник жизни.
— Остановись, Алеша, перехватил! Мы с тобой не доросли до того, чтобы судить и критиковать Брюсова. Ты вот послушай. Такое же дай бог любому из современных поэтов написать.
Жихарев широким жестом показал на стол, —
взмах руки на диван, на гардероб и стены, затем размашистый жест на стол с коньяком, рюмками, апельсинами, —
Тут я немного забыл… Дальше как?..
Жихарев остановился, потер лоб ладонью.
— Ах, черт возьми! Забыл! В восьмом классе еще читал. — Он взял рюмку в правую руку. — Так что, как видишь, я не только эротические стихи люблю… А ты, похоже, Блока лучше знаешь, чем Брюсова.
— Обоих плохо знаю, — несколько раздраженно произнес Ершов, разбирая свою кровать.
— Но Блока-то наизусть.
— Довелось как-то прочесть… стихотворение понравилось… оно против нашего мужского зверства. Ну и запомнил. С одного раза.
— У тебя замечательная память, Алеша, — не без зависти сказал Жихарев.
— Не жалуюсь. Три-четыре раза прочесть — даже пять-шесть страниц прозы слово в слово запоминаю.
— А ты не хвастаешься?
— А зачем хвастаться? И что тут особенного? Каждый так может, если внимательно и не спеша прочтет.
— Нет, не каждый, — возразил Жихарев. — Сильная память — признак гениальности.
— До сих пор я был талантлив, сегодня второй раз ты производишь меня в гении, — насмешливо сказал Ершов. — Что это значит, Георгий?
— Это значит, что только сегодня я могу высказать всю правду… по ряду причин именно только сегодня… Да ты прибирайся поскорее и садись, я же жду тебя, — с досадой добавил Жихарев. — Чего ты копаешься?
— А ты не жди.
— То есть как не жди?
— А так! С юностью прощаться, ты сам сказал, мне еще рановато. До тридцати-то лет эвон сколько!
— А с разгульной жизнью?
— Вчера простился… и навсегда… без всяких отступлений и послаблений.
— Не верю, — повышенным тоном произнес Жихарев. — Тут что-то не то.
— Верить или не верить — это твое право.
— Или ты обладаешь действительно твердокаменным характером, или так враждебно настроен против меня, что не хочешь и не можешь не только пить со мной, но и сидеть за одним столом.
