Дверь не открывалась. Сергей поднялся, сам открыл ее. За нею оказался писатель Дарский в коричневом костюме, светлой рубашке с серым галстуком, с портфелем в руке и со свернутым черным плащом на плече.
— А, Борис Дмитрич! — радушно воскликнул Тоболин. — Милости прошу к нашему шалашу! Какими судьбами?
Дарский не спеша переступил порог, остановился, поздоровался с Тоболиным за руку, вежливо ответил:
— По командировке газеты в ваше село. А к вам специально… по поручению редактора альманаха. Оказывается, и вы тут? — добавил он, обращаясь к Андрею. — Здравствуйте! Вы-то зачем и как попали?
— А я здешний… у меня тут мать, отец.
— Вон что! — удивился Дарский. — А я считал вас коренным горожанином.
Тоболин поставил возле круглого стола третий стул.
— Прошу! — пригласил он Дарского, стоявшего поодаль от порога с портфелем и плащом. — Садитесь с нами чай пить.
— Чайку с дороги можно. — Мягкая, добрая улыбка не сходила с худощавого лица гостя. — Его же и монаси приемлют.
— Монаси совсем иной напиток приемлют, — улыбнулся Тоболин. — Но у нас такого напитка, увы, нет… не обессудьте, Борис Дмитрич.
— Ну что вы, что вы! Не сочтите за намек. Насчет монасей я ведь просто так, ради красного словца, — смущенно сказал Дарский.
Тоболин взял у него портфель, положил на подоконник, а плащ повесил на крюк возле двери.
— Умыться не желаете? — спросил он гостя.
— Конечно, конечно. В поезде ехал, а от станции пешком… подзапылился.
Тоболин сводил Дарского на кухню. Вернувшись, Дарский поздоровался с Андреем за руку и сел к столу, но тотчас же встал, вынул из портфеля узкие длинные полоски бумаги, передал Тоболину.
— Гранки вашей статьи, Сергей Владимирович. Должен огорчить: альманах наш приказал долго жить, ввиду военного времени. Так что статья ваша не успела появиться в печати. Товарищ Лубков просил сказать вам, чтобы вы духом не падали и послали ее в один из московских журналов. Написана, говорит, превосходно.
Тоболин прочел записку от Лубкова, отложил ее и гранки в сторону.
— Неважно теперь! — махнул он рукой. — Я это предчувствовал.
— Пожалуй, я не совсем точно выразился. В сущности, альманах лишь временно приостановлен, — пояснил Дарский, беря двумя худыми, тонкими пальцами кусочек хлеба.
— Но что означает «временно приостановлен?» — сказал Тоболин. — Это может быть и год, и два, а то и больше.
— Ни в коем случае не два, — уверенно проговорил Андрей. — Современная война не может быть длительной.
— Я не столь оптимистично настроен. — Тоболин нахмурил свои черные брови, почти смыкавшиеся над переносьем. — Чтобы разгромить фашистские полчища, нужны и время и силы. — Он подвинул масленку к Дарскому: — Кушайте, пожалуйста!
— Но разве у нас мало сил? — возразил Дарский, глядя на Тоболина и беря нож в руку. — И потом, я думаю, что еще Третий Интернационал не сказал своего слова. Он может все народы, и в первую очередь немецкий народ, призвать к прекращению кровопролития, к братанию.
Дарский намазал масло на хлеб, откусил и запил чаем.
— Между прочим, такие же мысли и мне приходили в голову, — вставил Андрей.
Тоболин криво усмехнулся, качая головой.
— Интересное единомыслие. Но я держусь иной точки зрения.
— Какой же? — как-то нервно, встревоженно спросил Дарский.
— А той самой, что изложена в речи товарища Сталина.
Дарский неопределенно пожал плечами:
— Ну, это официальная позиция партии и правительства… и я не против. — И снова, взяв в правую руку стакан, начал запивать чаем хлеб с маслом с видом проголодавшегося.
Тоболин сердито сдвинул широкие брови:
— Как же не против, если думаете, что Третий Интернационал еще не сказал своего слова!
— А разве Третий Интернационал не может обратиться к народам с призывом о прекращении войны? — миролюбиво спросил Дарский.
— Значит, не может.
— Я человек беспартийный и всех тонкостей не знаю… — Дарский осторожно поставил на стол свой опорожненный стакан. — Но Третий Интернационал не может остаться в стороне, когда идет война.
— Он и не останется. Но призыва к прекращению войны и к братанию не ждите, Борис Дмитрич. Его не будет.
— Почему же?
— А с кем брататься? С современными гуннами? С фашистскими ордами?
— Как это — с кем? — Дарский весь возмущенно передернулся, и худощавое лицо его порозовело. — Немцы не гунны, а высококультурная нация, давшая миру Шиллера, Гёте, Гейне, Канта, Гегеля.
— Маркса, Энгельса, двух Либкнехтов, Фейербаха, Бебеля, Тельмана и многих, многих других, — с жаром выпалил Андрей.
Подогретый этой поддержкой, Дарский сорвался со своего стула и заметался по комнате, размахивая худыми руками. Он называл имена ученых, социологов, литераторов, композиторов прошлого и современных, доказывая, что нация, давшая таких великих людей, не может стать поголовно фашистской. Через головы фашистских заправил надо обратиться к немецкому народу… Все силы употребить, чтобы остановить войну. Война — гнусность, дикое варварство.
