— Нет, папу пока не призывают… Он сам ходил в военкомат, но его не приняли… по годам и по здоровью.
— А что же ты тут делаешь? Провожаешь кого-нибудь?
— Я — сам! — ответил Володя, смущенно переступая с ноги на ногу.
Половнев не понял:
— Чего — сам?
— На фронт иду! — густо краснея всем своим круглым и без того румяным лицом, почти торжественно произнес Володя. — Добровольцем, — заметив недоумение на лице Григория, поспешил он пояснить. — Я не один… нас тут много. Почти весь наш класс. Мы все твердо решили добиться, чтобы нас отправили.
Вид у Володи теперь уже был не смущенный, а бесшабашно-решительный.
Половнев окинул его вопросительным взглядом:
— А отец знает?
— Нет! — весело ответил Володя. — Пока не знает. И вы, дядя Гриша, не говорите ни ему, ни маме моей. После я сам скажу. А сейчас не надо. Очень прошу вас.
— Молод же ты, Володя! Тебе же, по-моему, и шестнадцати еще нет. Правда, парень ты рослый… но все же…
— Пятого мая шестнадцать исполнилось… паспорт уже выдали, — сказал Володя. — Я — крепкий, по росту и комплекции вполне могу быть бойцом.
— Крепкий-то крепкий… но несовершеннолетний, а несовершеннолетних в армию у нас не принимают.
— А Гайдар!
— Другое время было, Володенька!
— Время и теперь суровое настало, дядя Гриша, — многозначительно проговорил Володя. — Может, более суровое, чем гражданская война! И вы отлично понимаете это, дядя Гриша… Потому — и доброволец!
«Вот и поспорь с ним! Рассуждает как взрослый… Девятый класс! Видать, парень-то политически вполне подготовлен», — подумал Григорий и, удивленно расширив глаза, проговорил:
— Я — доброволец! Первый раз слышу! Зачем, собственно, мне добровольцем? Я — по партийной мобилизации.
— Не! Не по партийной! — Володя широко, белозубо улыбнулся своими мягкими, полными губами подростка. — Я-то знаю. Тетя Лиза по секрету моей маме говорила, а я нечаянно услыхал. Но тетя Лиза не против… она только боится за вас… Женщины все боятся. Даже плачут некоторые. Им трудно понять… у них сердце очень жалостливое.
Половнев перебил Володю:
— Тетя Лиза говорила? Чего-то она не поняла. По партмобилизации я.
— Она от соседок узнала… будто вы в обком ходили.
«Черт бы их побрал, соседок этих! Пронюхали откуда-то! Не иначе, из друзей моих кто-то проболтался! Ну, леший с ними».
— Но если от соседок, то это же слухи, Володя! Не носил я никаких заявлений. Не такие мои годы, чтобы под алыми парусами романтики по неизведанным морям плавать! И тебе, Володенька, не советовал бы я парусами этими увлекаться! Война, дружок, не романтика! Не спеши. Придет твое время. А пока учиться тебе надо.
Сказал и невольно вспомнил: «Мне тоже советовали учиться!»
— Напрасно вы так, дядя Гриша! — Володя вдруг помрачнел, полные губы его обидчиво дернулись. — И паруса ни при чем! Я отлично все понимаю. И вас одобряю. А тем глупостям, которые о вас во дворе некоторые женщины болтают, не верю.
— Что еще за глупости? — спросил Григорий.
— Да будто в добровольцы вы записались не от хорошей жизни… будто у тети Лизы ужасный характер и вы готовы хоть на край света сбежать от нее. Это же чепуха! Я-то знаю тетю Лизу.
Тут Половнев не выдержал и так расхохотался, что близ стоящие с любопытством оглянулись на него. Григорий вообще был смешливым и веселым человеком. Засмеялся и Сидоров — молчаливый свидетель разговора Половнева с юношей.
— Значит, не веришь этим глупостям! — успокаиваясь, сказал Григорий.
— Так подобные женщины — просто мещанки, дядя Гриша! Им недоступны «души высокие порывы», они вроде гагар из горьковского «Буревестника»: «Гром ударов их пугает!»
— Именно, именно! — весело подтвердил Половнев, и овсяные брови его слегка подрагивали над смеющимися серыми глазами. — Насчет гагар ты в самую точку влепил, дружище Владимир. Но все-таки посоветоваться с отцом тебе не мешало бы. Отец есть отец, и с ним полагается считаться. Ну, будь здоров!
Половнев и Сидоров пошли по улице к пивному ларьку, у которого тоже была порядочная очередь.
— Может, не будем? — спросил Половнев.
— Надо! — твердо ответил Сидоров, и они встали в очередь.
Помолчав, Половнев, восхищенно улыбаясь, сказал:
— Видал, какая молодежь у нас подрастает!
— Молодежь чудесная, — с готовностью согласился Сидоров. — Только напрасно ты этак с Володей-то. Парень на подвиг идет, а ты ему про какие-то алые паруса! «Несовершеннолетний»! Понятие о совершеннолетии — вещь довольно растяжимая. Бывший наш с тобой дружок Митропольский совершеннолетний, а толку что? И насчет того, чтоб парень с отцом посоветовался, — тоже ты зря! Отец, конечно, будет против.
— А ты — за?
— Я — за! — сурово хмурясь, ответил Сидоров. — Не знаю, как военком…
— А если бы ты был военкомом? Всех таких Володь, наверно, на фронт погнал бы.
— Не всех, с разбором, конечно. И не погнал бы, а добровольно которые — не задерживал бы.
— А о том не думаешь: что они, такие, несовершеннолетние, будут делать там… на войне? Они же почти дети еще!
— Но Володя-то умней нас с тобой: он верно насчет Гайдара сказал.
