— Отчасти. Неважно! Девочки запишут. Сегодня с утра лекция неинтересная. Доцент один… будет жвачку жевать. Он ее жует лет десять. Все одно и то же. Страшно скучно.
— О чем?
— Литература девятнадцатого века.
— Такой интересный предмет и… жвачку…
— Дело не в предмете, а в человеке, — назидательно сказала Ольга. — Что же ему делать, если у него ни одной живой мысли? Говорит, как по канату идет. По писаному и то боится… как бы не попасть впросак. Все формулировки и цитаты выверены…
— Да, это скучно, — согласился Ершов. — А как там наш Травушкин? Вы его знаете?
— Еще бы не знать! Но почему он ваш?
— Из нашего села. Помню, я мальчишкой еще был, а он из школы, бывало, идет с книгами. Ни на кого не смотрит, с девчатами и ребятами не знался. Говорили, что читал много. Уже тогда прослыл в селе ученым.
— О да! — оживленно воскликнула Ольга. — Он и в самом деле ученый. Уйма знаний. Вот его слушать — интересно. На его лекции даже с других факультетов ходят. Он читает литературу двадцатого века.
Она стала прибирать со стола посуду. Ершов попросил разрешения закурить, свернул по привычке цигарку, насыпал ее махоркой, но, вспомнив совет Жихарева — курить в городе только папиросы, смял вертушку, сунул ее в карман.
— Что же вы не курите? — спросила Ольга.
— Раздумал, — ответил Ершов.
После продолжительного молчания Ольга снова задала ему вопрос:
— Вы частенько выпиваете?
— А что?
— Хочу знать.
— Нет, не часто, при случае. Когда же мне выпивать? Круглый год в работе. С непривычки, наверно, я и запьянел вчера. А почему вы спрашиваете?
— Видите ли… Жора говорит, вы талантливы. Да и у меня такое впечатление… извините, я вечером смотрела ваши тетрадки. Может, нельзя было?
— Почему же! Пожалуйста.
— Так вот, Жора собирается перетащить вас в город. Ну, я и подумала: не пропали бы вы тут. Среди писателей и журналистов есть богемствующие. Втянут они вас в свою компанию… а вы человек неискушенный… Да и сам Жора для вас небезопасен… это между нами, конечно, без передачи.
— Не быть мне в городе, успокойтесь, — холодновато оборвал ее Ершов. — И потом, если один раз вы меня увидели в таком состоянии — это ничего не доказывает.
— Вы обиделись?
— Не имею права.
— Может, я злоупотребляю положением хозяйки?
— Не замечаю.
— Ну ладно. Вижу, недовольны. Оставим этот разговор.
На пороге появился Жихарев:
— Живой, Алеша?
Он поздоровался за руку с Ершовым и Ольгой.
— Идем скорей. Договорился с редактором, хочет познакомиться с тобой.
— С каким редактором!
— Нашей газеты.
— Зачем?
— Надо, Алеша, надо.
В помещение редакции Ершов входил с таким чувством, с каким верующий входит в храм. Здесь делается газета, здесь работают умные, образованные люди, по сравнению с которыми он, Ершов, малограмотный недоучка. Чудилось: даже стены, воздух пропитаны тут особенной торжественностью, настраивают на возвышенный лад. Но для Жихарева помещение газеты, вероятно, было чем-то обыденным, привычным. Он смело вошел в него, молча проследовал мимо женщины-швейцара, даже не взглянув на нее. В приемной редактора развязно и шутливо раскланялся с девушкой-секретаршей.
— Опоздали, — сказала девушка. — Уехал… Обещал быть через полчаса.
— Подождем под дождем! — весело произнес Жихарев. — Мы посидим там? — кивнул он на дверь кабинета.
— Пожалуйста, только как бы мне не попало. Он — строгий!
— Ничего, Сонечка, сошлись на мое нахальство.
Когда они вошли в кабинет, Жихарев приказал:
— Садись и читай газеты, — и дал ему «Правду», лежавшую на столе, а себе взял «Известия», располагаясь в редакторском кресле.
Минут десять они сидели молча, углубившись в чтение. Редактор не появлялся. Ершов отложил газету в сторону, спросил:
— Зачем ты все-таки привел меня сюда?
— Как зачем? Насчет работы… Стихи твои предложим.
— Какой работы?
— Вчера я подробнейшим образом излагал тебе свой план.
— Не помню.
— Жаль! Могу повторить. План сколь серьезен, столь и прост: мы с тобой сообща идем в литературу… пробиваемся в Москву. Но это нелегко, поэтому наш город должен стать для нас как бы трамплином. Вот я и хочу устроить тебя на работу в газету. Здесь мы атакуем Союз писателей, издательство, печатаем стихи в альманахе, издаем сборники, вступаем в члены союза. И так далее. Что касается газеты, то она по вопросам литературы будет в наших руках. Понятно?
— Нет. Помню, ты говорил, что познакомишь меня с писателями, с редактором альманаха, а о работе в газете и речи будто не было.
— Тогда кто-то из нас с тобой был зело на взводе! Скорей всего, не я, поскольку не ты меня привез с вокзала и укладывал в постель, а я тебя. Был, Алешенька, был такой разговор, и ты не возражал. А сегодня я договорился с редактором. Вот мы и пришли.
— Напрасно пришли, — угрюмо сказал Ершов. — Ну какой из меня газетчик?
— Ты что же, хочешь киснуть в своей Даниловке?
— Да, хочу киснуть в своей Даниловке.
— Ну и осел!
— Пускай. Но никуда я не желаю: ни в наш город, ни в Москву.
— Ты форменный идиот, Алешенька!
— Правильно! — согласился Ершов. — Но что могут осел и идиот делать в газете?
