Конец! Пришли за ним!
Травушкин пал на колени, подполз к сундуку, дрожащими руками закрыл его и спихнул в подпол. Тихонько опустил половицу, застелил половиком. Что же делать? Не показываться? Может, они постоят и уйдут? Или в подпол нырнуть? А если искать станут? Дверь закрыта не снаружи, изнутри. Догадаются, что он здесь. Хуже будет.
Ведмедь что-то утих. Ушли, наверно, нежданные гостечки. Снова украдкой глянул в окно. То, что он увидел, совершенно обескуражило: незнакомый мужчина стоял на тропке поодаль, а Демин, опустившись на корточки, гладил Ведмедя по голове, и тот, паршивец, хоть бы что! Только хвостом повиливал! «Испортил я собаку лаской да баловством. Ему, черту, по неделе жрать не давать!» — со злобой подумал Травушкин. Делать было нечего, надо выходить.
— Здравствуйте, Лексан Егорыч! — выйдя на крыльцо, негромко проговорил он, елико возможно спокойным голосом.
Демин приподнялся:
— Здравствуйте, Аникей Панфилыч! В гости к вам.
Он подошел к хозяину и протянул ему руку.
— Милости просим, Лексан Егорыч, гостям всегда рады, — приветливо вымолвил Травушкин, про себя подумав: «Стелешь ты мягко. В гости приехал… С какой бы стати? Что-то раньше не езживал ты ко мне».
— Незваные гости хуже татар! Так, что ли? — усмехнулся Демин.
— Что вы, что вы, Лексан Егорыч! То в старину так говорилось. Теперича по другим законам живем.
Демин с какой-то напускной веселостью добродушно согласился:
— Правильно, теперь по другому закону… По советскому. Познакомьтесь. Следователь районной прокуратуры товарищ Гришин.
Побледнев, Травушкин подал следователю загорелую, со вздувшимися жилами руку. «Вот и дождался следствия! Дубина я, давно надо было смыться!»
— Мы со всей душой! — изменившимся глуховатым, приторно-ласковым голосом произнес Травушкин. — Нежданно, правда… Чем же мне вас угостить? Хозяйки моей нету…
— Ничего не надо, Аникей Панфилыч, — остановил его Демин. — Мы, собственно, побеседовать зашли.
— Нет, как же! Этак не положено.
Травушкин нерешительно переступил с ноги на ногу, не зная, что делать и как быть. Может, и вправду угощение сготовить?
— А где бы нам с вами посидеть? — деловито спросил Демин, видя полную растерянность Травушкина. — Здесь или в избу зайдем?
— Пожалуйте в мою келью! Там тихо, прохладно, и пес не будет мешать, а то, слышите, рычит, зверюга. Это он на товарища следователя, наверно. Вас-то, Лексан Егорыч, почему-то признал.
Демин тихо засмеялся.
— Я из укротителей, — шутливо сказал он. — Слово знаю. Любого зверя могу утихомирить. А Ведмедя вашего и подавно: староват уже он становится. Ни силы, ни злости настоящей. Он ведь и кидается и лает по привычке больше, а сделать уж ничего не может. Потому и не страшен… Ну, и потом, я помню русскую пословицу: не та собака кусает, что лает, а та, что молчит да хвостом виляет.
— Чудно, ей-право! К моему псу ни один сосед не смеет подойти, а вы вон как, чуть не в обнимку с ним! — удивленно покачал лысой головой Травушкин. — Неужели и вправду остарел пес?
— Остарел, остарел, — подтвердил Демин уже серьезным тоном.
Внутри «кельи» было довольно уютно. Полы вымыты, от двери до противоположной стены протянут домотканый половик. В одном углу — широкая деревянная койка с постелью, накрытой пестрым лоскутным одеялом, на постели — две пуховые взбитые подушки, положенные одна на другую. В переднем углу — деревянный стол, около него — самодельные, прочные на вид стулья со спинками. Над столом иконостас. В центре иконостаса — спаситель, по бокам — божья матерь, Пантелеймон-исцелитель с чашей в одной руке и маленькой ложечкой в другой, Николай-чудотворец и малоизвестные, пониже чином, святые. Перед спасителем — огонек в темно-синей лампадке, подвешенной к потолку на трех медных, начищенных до блеска цепочках.
Травушкин приветливо пригласил:
— Присаживайтесь, будьте ласковы, дорогие гостечки. Водки купите — хозяевами будете, — натянуто пошутил он, расставляя стулья вокруг стола. Мимоходом потушил лампадку.
«Они, поди, безбожники, им только на смех и иконы мои и лампадка».
Демин суховато заметил:
— Зачем же вы потушили? Пускай бы горела, нам она не мешает.
Травушкин поскреб пальцами в бороде, хотел, видимо, что-то сказать, но промолчал. Гости сели. Он продолжал стоять, решив про себя, что сейчас начнется допрос и поэтому ему не надо садиться. «Зачем со следователем сам секретарь райкома? — недоумевал он. — Наверно, дело-то я заварил политическое!»
Демин, мельком взглянув на Травушкина своими узкими монгольскими глазами и видя, что он стоит, вежливо предложил:
— Да вы садитесь, Аникей Панфилыч. В ногах правды нет, а разговор у нас длинный.
Травушкин с видом обреченного не спеша присел с другого конца стола, машинально пригладил ладонями остатки волос вокруг лысины. Демин и следователь некоторое время молчали. Похоже было, что они не знали, кому первому и с чего начать. Наконец Демин негромко спросил:
— Аникей Панфилыч! Вы жалобу подавали на Дмитрия Ульяныча?
— Точно так, Лексан Егорыч, подавал.
