— Да, коммунистов маловато, — согласился Демин. — Опять ваша же вина. Надо вовлекать…
— С приемом-то последнее время было туго, Александр Егорыч.
Демин помолчал, потом сказал:
— Но как же вы, если что-нибудь неожиданное произойдет… сумеете повести за собой колхозников?
— Это вы насчет чего? Войны, что ли?
— Хотя бы.
— Так тогда колхозникам нашим не за нами только идти… за всей партией, за всем народом. Вы почему такой вопрос задаете? Может, что-либо слышали? Или из ЦК есть предупреждение?
— Из ЦК ничего нет, и не слышал ничего…
— А мы как раз сегодня толковали о войне, — сказал Ершов.
— До чего же дотолковались? — усмехнулся Демин.
— Наш международник Бубнов говорит, что немец нас не тронет, а больше нам воевать будто не с кем, — ответил Ершов.
— А Япония?
— Вот про Японию не говорили.
— То-то и оно! А война и оттуда может нагрянуть.
Половнев стукнул трубкой по бревну, покачал головой.
— Оттуда я не жду, — сказал он. — После Халхин-Гола они не решатся. Я больше немцев опасаюсь.
— Договор у нас с немцами, — возразил Демин. — Неправильно так думать, Петр Филиппыч. Получается, что международник ваш лучше секретаря парторганизации разбирается в политике.
— Так он ведь по газете больше… а я сам собой соображаю.
— Ошибочно, ошибочно соображаешь. Небось и народу эти свои соображения докладываешь?
— Народу зачем же… Понимаю, что говорить это где попало не следует. Но сам частенько так думаю. А почему? Воевал с немцами, знаю их…
— Ну, это ты брось! — суховато перебил его Демин. — Договор они не нарушат, а мы и подавно. Вообще я тебе так скажу: поменьше о войне думай и разговаривай, не пугай ею людей. Люди должны работать спокойно. А сомнения свои припрячь, а то как бы чего не вышло. Если же вопросы будут задавать, разъясняй так: товарищ Сталин, дескать, все знает и все видит, он стоит за мир и войны не допустит. Если же на нас нападут, мы дадим сокрушительный отпор и разгромим врага на его собственной территории. Понял?
— Ясно, Александр Егорыч. Если на собрании, то примерно так и говорим. Но себе-то не закажешь: берет иной раз сомнение.
— Какой же ты большевик, ежели в партийной линии сомневаешься?
— Не в партийной линии, Александр Егорыч, в немцах, в Гитлере я сомневаюсь. Не могу им верить, хоть зарежьте меня!
— Резать не будем пока, но смотри… будь осторожен. Я не из тех, кто придирается… на кого другого можешь наскочить… и попадешь во враги народа!
— Неужели! — удивился Половнев. — Да за что же?
— За неправильные мысли… — Демин с усмешкой поглядел на него и спросил: — А Свиридов, председатель ваш, тоже так вот думает?
— Чего не знаю, Александр Егорыч, того не знаю, — ответил Половнев. — Не приходилось разговаривать о таких делах.
— Так уж и не знаешь? Хитришь, поди, Филиппыч, выгораживаешь дружка.
— Хитрить я не умею, — серьезно и хмуро сказал Половнев. — Обидное говорите, Александр Егорыч.
— Ладно, ладно… пошутил я. Не серчай. — Демин доверительно положил руку на плечо Половнева. — Понимать должен — не из простого любопытства спрашиваю… Недавно ведь я в районе… и многих не знаю как следует, в том числе и председателя вашего, да даже и тебя… а знать должен как можно лучше, разносторонней. К тому же вижу: дела у вас идут вроде неплохо, но почему-то некоторые мероприятия срываются.
— Какие же мероприятия срываются у нас? С одним табаком канитель получилась.
— А почему канитель? Видно, авторитета маловато у вашего Свиридова, если его не слушаются колхозники и голосуют против его предложений.
— Неправда, Александр Егорыч. Авторитет у Митрия Ульяныча есть… уважают его и стар и млад.
— Значит, председатель у вас хороший?
— В каком смысле?
— Прежде всего как работник, разумеется.
— Ничего плохого сказать не могу.
— Идеальный, стало быть, без недостатков? — нажимал Демин.
— Не без недостатков, — насупился Половнев. — Без покору и животины не бывает. На иного глянешь — ох и конь! А на поверку что-нибудь да есть в нем, хоть маленькая задоринка, а найдется. Так и человек. Но Митрий Ульяныч наш чем хорош? Заботливый, беспокойный. Сам не проспит и другим не даст. Чем свет, глядишь, уже мчится на велосипеде в поле или еще куда по делу. И так кажин день — встает до солнышка и носится дотёмнушка. Дивлюсь, когда и спать успевает. Опять же честный. Десять лет в председателях, и всякий раз голосуют за него единогласно. Вот и судите — авторитетный или не авторитетный.
— Все это хорошо, Петр Филиппыч. А задоринка-то есть? — Демин лукаво прищурился, глядя то на Половнева, то на Ершова. — А вы оба помалкиваете, какая такая задоринка.
«И что же он привязался, что выпытывает? — недоумевал Половнев. — Либо наклепали на Ульяныча нашего чего-нибудь?»
— Уж коль на то пошло, Александр Егорыч, так вам же сверху видней, — уклончиво проговорил он.
— Опять мудришь, Филиппыч! Откровенно говори, как секретарь парторганизации, по-партийному. Зачем скрываешь?
— Да чего скрывать? Ничего нам не известно. Не пьяница он, не жулик…
— А задоринка?
