— Во-первых, если она не дура, — не получится. Во-вторых, — Жихарев сердито нахмурился, — ежели ты сам монашеского ордена, это совсем не значит, что имеешь право портить мне поэтическое настроение проповедями целомудрия и нравственности. Послушать тебя — так от любви и поэзии ничего не останется, кроме скучной супружеской лямки. Любовь, верность во что бы то ни стало, и непременно до гробовой доски, и прочая мещанская дребедень! Нет, друже, это не по моей части, не для меня! Пока молод, пока кровь кипит в жилах, я буду пить и жизнью наслаждаться. Одну заповедь исповедую: что мне приятно, то и хорошо, то и нравственно. Я не метафизик какой-нибудь, не идеалист, а материалист!
— Любопытное понимание материализма! — сдержанно и немного сухо молвил Ершов. — Ты думаешь, девушке этой уж очень полезны и приятны твои эгоистические поползновения?
— Насчет пользы не знаю, а что приятны — за это я ручаюсь.
— Циник, неисправимый циник ты, Георгий! — грустным и подавленным тоном заключил Ершов, с укором глядя на друга. — Придется предупредить девушку… чтобы она была начеку и не доверяла твоему краснобайству.
— Ну, ты эти шутки оставь! — угрожающе сказал Жихарев. — Не суй свой длинный нос, куда тебя не просят!
— А я ей только стишок один прочту или перепишу и дам «на память», и она поймет, в чем дело.
— Какой такой стишок?
— А вот послушай. — И Ершов медленно прочел:
Стихотворение, видимо, озадачило Жихарева. Прослушав молча, со вниманием, он изумленно воскликнул:
— Ты что — подсмотрел?
— Чего подсмотрел? — не понял Ершов.
— Ну, на днях… было вроде этого. Она убирала соседний номер… и я действительно ворвался, как ты пишешь… и она не пускала… отбивалась… но игла? Игла придумана. Когда же ты успел написать? Тебя же в тот раз и в гостинице, кажется, не было, откуда ты узнал? Стихотворение, вообще-то говоря, ничего… Может, она пожаловалась тебе… может, сам за ней ухаживаешь?
Ершов загадочно улыбнулся:
— Стихотворение нравится?
— По содержанию — ханжеское, а впечатление производит. Но рифмы, рифмы! Когда я тебя научу избегать тривиальных и глагольных рифм? Что это такое: стереги — подожги, вонзиться — биться, зверь — дверь, когда — стыда!!! Однако ты не вздумай в самом деле давать его этой девушке, да еще со своими морализаторскими предисловиями… Лютый зверь! Надо же так! Какой же я зверь? И уж во всяком случае не лютый!
Ершов швырнул книгу на стол, схватился за живот, заливаясь смехом.
— Ой, не могу! — вскрикивал он. — Держи меня, Георгий, иначе со мной будет плохо!
Жихарев никогда не видал друга в таком веселом настроении.
— Ничего смешного… Что ты ржешь, мой конь ретивый?
— Да ведь стихотворение не мое! — немного успокаиваясь, вытирая платком выступившие слезы, сказал Ершов.
— А чье же?
— Того поэта, которого и ты только что цитировал.
— Блока?! — недоверчиво произнес Жихарев. — Не морочь мне голову! У Блока таких нет и не могло быть. Блок на эти вещи смотрел иначе… он поэт, а не ханжа!
— А хвастался, что любишь и знаешь его! — совсем успокаиваясь, проговорил Ершов с усмешкой. — Ладно, завтра я тебе достану в библиотеке… покажу. Что касается твоих взглядов на девушек и женщин, скажу откровенно, Георгий, они мне просто противны, — вдруг погрустнев, заключил он.
— Взгляды или девушки и женщины? — иронически спросил Жихарев.
— Именно взгляды, взгляды, Георгий! Ты аморальный тип, оказывается. До сих пор я думал, что ты только болтаешь всякую чепуху насчет женщин, а ты и в жизни нехороший… и уже атаковал эту милую девушку… Не знал я, что ты такой.
— А если бы знал? Не связывался бы, так я тебя понимаю?
— Пожалуй!
— Развяжись, пока не поздно… пока совсем не загубил этот аморальный тип, — и он, ткнув себя в грудь, указал затем пальцем на Ершова, — такого чистого и непорочного барашка. Ага, не можешь?
— Почему не могу?
