Медленным движением руки, он пропускал сквозь пальцы спутанные локоны, взгляд подёрнутый пеленой устремился в потолок. Люцифер не знал, что ему делать. Вопреки всем людским поверьям, он не был монстром, не был всезнающим, как Бог. Да, он был гораздо мудрее обычного ангела и уж, тем более, мудрее человека. Он чувствовал, как мир вокруг движется в своём ритме, ощущал на ментальном уровне резонанс душ людей. Но теперь, в телесной оболочке, он чувствовал себя таким…человечным. Если вначале своего пути, Падший думал, что такая незначительная преграда, даже, скорее всего пылинка, как один единственный человеческий ребёнок не был для него проблемой. То теперь… Ангел не знал, что ему делать. С одной стороны он ненавидел людей, испытывал чувство отвращения по отношению к ним. Его сущность требовала уничтожить их всех, стереть с лика Земли, будто и не было никогда этого омерзительного творения Господа. А с другой — тепло, доброта, трепет, немое восхищение, коими одаривала его маленькая Чакки. Ему всегда будет мало и когда-нибудь он осушит её хрупкое тельце, вберёт в себя до последней капли её душу и разум. Этих сияющих глаз ему больше не забыть никогда. Он не сможет поднять на неё руку, не сможет низвергнуть её в Ад на муки до скончания веков. Больше это не в его власти.
Логан тихо замычала во сне, теснее прижалась к его обнажённому телу. Острые ноготки царапнули по коже, разнося импульсы по всему телу. Дьявол судорожно вздохнул.
«Что же ты со мной делаешь? Что за магия таится в твоём немощном теле? Я не могу пошевелиться или не хочу. Я готов лежать так вечно, согревать тебя своим теплом, любоваться острыми косточками плечей, невесомо касаться губами виска. Может быть, Рай вовсе не сады, не тепло солнца, а человек? Нет. Человек не может быть Раем, ведь он отвратителен. Он всего лишь кусок мяса, не знающий элементарного чувства чести, искренней любви. Ты не человек, Чакки, нет. Ты не можешь быть из этого рода. Нет.»
Льдистый взгляд Ангела скользнул по чертам лица девушки. Ещё вчера он страстно впивался в её уста, а сегодня они уже побледнели, но до сих пор хранили его вкус, сталь крови. Бардовые синяки рассыпались по телу, и в какой-то момент мужчина даже хотел стереть их, вернуть чуть бледной коже её прежней вид, но не стал. Каждый синяк, засос, укус были клеймом, его клеймом. Пусть другие знают, пусть видят. Это будет тешить его самолюбие. И она каждый раз будет задерживать на них взгляд, панически краснеть, вспоминая подробность их первой, и далеко не последней, ночи. Это правильно.
Осторожно высвободившись из объятий девушки, в которых тут же был сжат плед, что накрывал их разгорячённые тела, а теперь будто кокон обернулся вокруг хрупкой девушки, Люцифер выпрямился в полный рост. Огонь в камине потух несколько мгновений назад и серебристый дымок взвился в дымоход, ускользая прочь, нашёптывая ветру о страсти и нежности, что лицезрел в этот ранний час. Комната погрузилась во мрак, но сквозь щель в шторах пытался проскользнуть голубоватый предрассветный свет. Перед мысленным взором Люцифера предстало небо, ещё не окрашенное в золотистые тона, отцветающее последней чернотой, в котором медленно гасли звезды, и лик луны терялся в дымке. Раньше, когда он был ещё прекраснейшим из ангелов, он любил спускаться с небес, замирать на вершине горы, подставляя лицо порывам ветра. Он наблюдал за восходящим солнцем, считал секунды, и в тот самый момент, когда первые скромные лучи достигали его доспехов, он расправлял свои белоснежные огромные крылья, взмывал в небо. Всё выше и выше, кутаясь в облака.
Он оглядывался на землю, девственно чистую, такую невероятно прекрасную. И в его ангельской душе зарождалось чувство восторга. Бесспорно, он любил это творение своего Отца. Старший брат не понимал этого его восторга, он был лидером, как и сам Люцифер, воином. Но Михаил был покорным, правильным сыном. И старался своим мнением ни с кем не делиться. Может быть, он и восхищался Землей, так же как и Люцифер, но вслух этого никогда не произносил. Он просто был другим.
