В этот субботний вечер на улице Бен-Иехуды было оживленней, чем обычно. Люди праздновали несколько дней покоя, выпавших на их долю. Казалось, что и погода старалась быть под стать настроению иерусалимцев. Стоял приятный зимний вечер, на небе сверкали звезды, недели пронизывающего холода сменились мягким теплом. Давид Ривлин решил провести вечер в кафе "Атара". Там он встретил одного из своих ближайших друзей — Авраама Дориона. Их связывали особые узы. Ривлин, палестинец в седьмом поколении, женился на сестре Дориона; из всей семьи только она и Авраам избежали гитлеровских газовых камер. Благодаря этому браку девушка смогла получить иммиграционную визу на въезд в Палестину.
Узнав, что рано утром Дориону предстоит отправляться с автоколонной в Тель-Авив, Ривлин предложил другу переночевать у него: свободная кровать найдется, а квартира его здесь рядом, в двух шагах от Бен-Иехуды. Дорион с радостью согласился: не придется возвращаться в отель, дорога туда небезопасна. Дорион ушел из кафе рано, чтобы как следует выспаться. Ривлин просидел за столиком до самого закрытия. Возвращаясь домой, он поглядывал на темное, усыпанное звездами небо и наслаждался спокойствием ночи.
"Какое это блаженство, — думал он, — провести на улице Бен-Иехуды субботний вечер, не омраченный звуками пальбы или взрывов".
С трудом открыв слипающиеся глаза, Авраам Дорион нащупал дорогу в ванную комнату и ополоснул лицо холодной водой. Все еще полусонный, он взглянул в висевшее перед ним зеркало. В зеркале отражалось волевое лицо с крупным носом и печальными, задумчивыми глазами, глазами, в которых оставили свой след перенесенные несчастья. Внешность Дориона должна была помочь осуществлению его мечты. Авраам отчаянно хотел стать актером.
В соседней комнате, на дне его чемодана, лежал ролик первого фильма, в котором он снялся, — первый шаг на пути к заветной цели был сделан. Этот моток целлулоидной пленки позволял Дориону надеяться, что лицо, которое он видит сейчас в простом зеркальце ванной комнаты, когда-нибудь предстанет перед взорами восхищенных зрителей на экранах Нью-Йорка, Парижа и Лондона. Быть может, ему суждено рассказать миру о становлении новой еврейской нации. И пожалуй, ни у какого другого актера нет большего права выразить дух еврейского народа, чем у него: он сражался в Еврейской бригаде на полях Второй мировой войны, его семья погибла в нацистских крематориях...
В доме по соседству сорокадвухлетняя Мина Хохберг, уперев руки в боки, смотрела на сидевшего перед ней племянника.
— Ешь! — приказала она властно.
Он тоже должен был сегодня утром отправиться в Тель-Авив с автоколонной, и Мина не собиралась отпускать его назад к матери без горячего завтрака.
На дорожной заставе Хаганы у западного въезда в город, в районе Ромемы, Шломо Хорпи как раз заступил на свой пост, когда из ущелья Баб-эль-Вад выползла британская автоколонна: броневик и три грузовика. К бамперу каждой машины был прикреплен желтый металлический квадрат — опознавательный знак британского военного транспорта. Когда автоколонна подъехала к посту, из башни броневика высунулся высокий светловолосый парень в серой шинели и синем берете палестинской полиции; он показал на ехавшие за ним грузовики.
— Все в порядке! — крикнул он Хорпи. — Они со мной.
Один из часовых заглянул в кабину первого грузовика и обменялся несколькими словами с водителем-англичанином.
Затем он обернулся назад и кивнул Хорпи. Командир заставы дружески махнул англичанам, пропуская их в город, и автоколонна двинулась по Яффской дороге по направлению к центру Иерусалима.
Высокий молодой блондин, сидевший в броневике, вовсе не был англичанином, его звали Азми Джауни, и дело, на которое он шел, было так страшно, что всю остальную жизнь он провел в каирской больнице для умалишенных. Три грузовика, ехавших за броневиком, должны были нанести тот самый "сокрушительный удар", который, по обещанию Абдул Кадера Хусейни, должен был заставить иерусалимских евреев просить пощады.
Впрочем, за баранками грузовиков сидели настоящие англичане.
