Протомленная в духовом шкафу, окруженная дольками присохшего в жаре лимона и до корочки загоревшими ломтиками помидора, черноморская рыба являла собой венец кулинарного искусства Евпатории.
— Какая прелесть! — пролепетала Мирэлла. — Я никогда ничего подобного не кушала.
— Да, но ее надо с перцем, с перцем! — кричал Шокарев-отец, высыпая на свою порцию чуть ли не половину перечницы.
— Кефаль действительно превосходная! — похвалил Леська. — Такой приготовить ее может только мой дедушка.
— А кто такой ваш дедушка?
— Рыбак. Это вас шокирует?
— Тарарам! — сказала Женя в смысле «ничуть».— Я ведь подкидыш. Может быть, и мой дедуля какой-нибудь рыболов.
— Володя! — загремел отец. — Принеси, дорогой, еще лимончика. Этого мне мало.
Володя встал и пошел к буфету.
Елисей тихо спросил:
— А вы вправду были женой комиссара?
— Ну, не женой, конечно. А впрочем, у большевиков это не имеет значения. Жили невенчанными.
— И долго жили?
— Около года.
— И любили его?
— Любила и люблю, — тихо ответила красавица.
— Кого любила? Кого люблю? — вмешался Володя.
— Лосося! — сказал Бредихин.
— Ну да. Это наша дальневосточная рыба, — поддержала Женя, легко включаясь в игру.
— Лососина — прекрасная рыба, — рявкнул уже основательно пьяный Шокарев-отец. — Но в сравнении с кефалью — ни-ни... Не тянет! Что хотите ставлю: не тянет.
И вдруг запел:
— Бо-о-оже, царя храни!
Володя вскочил и, ухватив отца под руку, крикнул его соседке:
— Мирэлла! Уложите отца спать!
— Зачем спать? — кричал Шокарев-папа. — Куда спать? С кем спать?
Мирэлла взяла старика под руку с другой стороны и отчетливо сказала:
— Иван Семенович! Когда вы шалите, вас это очень старит.
Гигантский карлик мгновенно присмирел и послушно побрел в свою спальню рядом с женщиной, которой достигал едва ли до плеча.
Когда Елисей вышел на улицу, филера уже не было. То ли устал ждать, то ли решил, что обознался. Леська шел домой и думал о Жене. Почему-то запомнилось от всего виденного и слышанного то, что она была женой комиссара.
Дома все шло своим чередом. Тихо и спокойно. Бабушка вела хозяйство, дед ничего не делал, Андрон время от времени прибывал на своем «Чехове», который ходил теперь от Евпатории до Керчи, Леонид время от времени удалялся в свою операционную, куда приходили не только женщины, но и мужчины. Иногда наведывался полицейский, принимал от Леонида мзду и тут же исчезал.
Хотя Елисей и готовился к осенней сессии, работа над учебниками не могла исчерпать его жажды действия. Какую ценность он теперь собой представляет? Пока атаман Богаевский жил в Евпатории, Леська был нужен, даже необходим. Кто другой, кроме него, был так вхож в дюльберовское общество? Но Богаевский уехал, и нужда в Леське миновала. До чего же это обидно!
Дня через три Елисей уехал в университет сдавать экзамены.
Когда он явился в дом на Петропавловской площади. Аким Васильевич очень ему обрадовался.
Комната была все той же — опрятной и уютной, но хозяин уже совсем не тот.
— Ну, как? Новые стихи пишутся?
— О, нет! Я теперь к перу просто не притрагиваюсь. Пока у меня шли баталии с Трецеком, я еще кой-куда годился, но сейчас... после тюрьмы... Нет.
— Быстро же вас там сломали.
— О! Вы так говорите потому, что не знаете, что такое тюрьма. Нет, дорогой мой. С поэзией покончено. Ausgeschlossen! Дайте спокойно пожить до гроба, сколько мне положено небом.
— Но разве это будет покой, если вы больше не прикоснетесь к перу?
— Не искушайте меня, Елисей. Не удастся. Я не из героев. Увы!
У Беспрозванного появился новый стиль: торжественная неуверенность.
Бредихин отправился в университет. Нужно было сдать политэкономию, но как показаться на глаза Булгакову?
По дороге Елисей взглядывал на афиши:
«Ого! — подумал Елисей. — Вон куда его метнуло».
