О, юность моя! полностью

— Эпиграмму.

— Ого! На кого же?

— Ну, на эту... Как ее... На белогвардейщину.

— Чур меня, чур меня, что вы! Погубить меня хо­тите, что ли?

— Маленькое. Всего четыре строчки.

— Но при чем тут маленькое? Ребенок тоже малень­кий, а когда родится... Нет, нет! И не просите! И во­обще... Платон сказал: «Поэзия — тень теней». А это что же?

— Четыре строчки. Вполне достаточно, — сказал Леська, уходя.

— Ничего этого не будет! — крикнул ему вдогонку Аким Васильевич.

От Беепрозванного Бредихин пошел в студню Смир­нова.

— Какая теперь студия? — грустно сказал Смир­нов.— Ни у кого нет денег, жизнь вздорожала, и сейчас у всех запросы брюха взяли верх над запросами духа.

— А где Муся Волкова?

— О! Она теперь большой человек, манекенщица в Ателье мод.

— И на это можно существовать?

— А разве можно было существовать на гонорар на­турщицы?

Утром Елисей пошел на фабрику: а вдруг получили заказ? Во дворе стояло довольно много рабочих: все ждали, будет сегодня работа или нет.

— Ну, как? Работаем? — спросил Елисей.

— Неизвестно. У мастера ставни еще закрыты.

Елисей подошел к домику Денисова и крепко посту­чал пальцем по стеклу.

— Кто там? — послышался сонный голос.

— Бредихин.

— Чего надо?

— Будет сегодня работа или нет?

— Сегодня не будет.

— А завтра?

— Послезавтра будет.

— Почему же вы не объявляете об этом? Люди стоят тут с шести часов, а вы себе сны смотрите.

— А это не твое собачье дело. Ишь ты! Все стоят, до­жидаются, и ничего, а этот... Барина из себя строит!

— А вы не грубите! А то я вас как прохвачу в газете, что...

— В буржуазной прессе? — ехидно захихикал голос.

Эта ловкая реплика резанула Елисея до боли.

— Товарищи! — обратился Леська к рабочим, не­сколько снизив тон. — Сегодня работы не будет. Наве­дайтесь послезавтра.

Рабочие начали расходиться. Нюся пошла рядом с Елисеем.

— Зачем вы с ним так грозно разговаривали?

— А зачем он заставляет народ ждать, покуда про­спится?

— Он всегда такой.

— Ничего. Переучим.

— И потом вы назвали нас «товарищи». Разве ж так можно?

— А вы что, трусите?

— Да. Не за себя. За вас.

— А чем я вам так дорог?

— Хороший человек. Тем и дорогой.

Елисей остановился и внимательно посмотрел ей в глаза. Он о чем-то думал.

— Скажите, Нюся, как вы относитесь к указу Вран­геля о восьмичасовом рабочем дне?

— А что?

— Вы согласны с тем, что это обман народа?

— Согласная.

— И я согласен. А ваши друзья и подруги согласны?

— Не спрашивала.

— А как вы думаете?

— Думаю, что и они тоже.

— Но если так, почему же мы это терпим?

— А что мы можем? Война! На войне генералы хозяева. Ах, эта война! До чего ж надоела! Хоть бы уж как-нибудь кончилась.

— Почему же «как-нибудь»? Народ столько крови пролил, а вы, пролетарка, говорите «как-нибудь».

Нюся покраснела.

— Ну, прощайте! — сказал Елисей сурово.

— До свиданья, — прошептала Нюся, виновато глядя студенту в глаза. — Вы на меня сердитесь?

— А вы как думаете?

Аким Васильевич хмуро вошел в комнату Елисея и сунул ему бумагу.

— Вот. Состряпал. Не знаю, то ли это, что вам нужно.

Бредихин прочитал:

— Чудесно! — воскликнул Бредихин. — Вы гений, Аким Васильевич. Но мне нужно резче и понятнее. Эта вещица легко дойдет до интеллигенции, но простой на­род ее не осилит. Все-таки кончается она немецкой фра­зой.

— Да, но какой! После германской оккупации все население знает, что такое «Ich liebe Sie». Что-что, а уж это знает.

Елисей зорко взглянул на Беспрозванного.

— А ведь вы правы! Пожалуй, так. Надо только на­писать в русской транскрипции: «Их либе зи». Ну, да­вайте вашу эпиграмму.

— Что вы думаете с ней делать?

— Напечатать большим тиражом.

— Вы с ума сошли! Кто же ее пропустит?

Елисей засмеялся.

— Я! Я лично!

Работа на фабрике возобновилась. Бредихин, как обычно, помогал всему строю «весельщиц». Когда оче­редь дошла до Нюси, он взял из ее рук весло, она тихо спросила:

— Все еще сердитесь?

— Нет! — отрывисто сказал Елисей, но весь день был с ней очень сух.

На двенадцатом часу работы Нюся упала в обморок.

— Устала... — заметила Комиссаржевская, протирая ей виски одеколоном.

— Тут не то! — на сниженном голосе сказала Гельцер. — Влюбилась она в студента, а он к ней ничего не чувствует.

— Неужли обижает?

— Да нет. Никак не относится.

Глубокой ночью Елисей, который спал сегодня в кон­торе, встал с деревянного дивана и, достав из шкафа це­лую десть бумаги с копирками, начал печатать на «ундервуде» эпиграмму. Получилось семьдесят два экзем­пляра. Печатал Леська одним пальцем и ужасно устал.

«Тираж солидный, подумал он, взглянув на стоп­ку стихов.— Никогда ничего подобного у Беепрозванного не было».

Днем он подошел к Нюсе и взялся за ее «веселку».

— Есть с тобой серьезный разговор.

Нюсю охватило пламенем: он сказал ей «ты».

После работы Елисей пошел провожать Нюсю домой.

Партия Леську не призывала. Но жить без боевой по­литической работы он уже не мог и решил бороться с Врангелем в одиночку.