— Ни одного, — ответил старик. — Здесь только татары и караимы. Я, например, караим. Синани. Можешь называть меня Исхак-ага. А это моя жена Стыра, Эстер-ханым. А тебя как зовут? Это ведь ты можешь нам сообщить? Даже собаку нашу зовут Тюк-пай.
— Леся меня зовут, Елисей.
— А! Елисей! Это есть такая река, верно?
— Нет. Река — Енисей, а я — Елисей.
— Хорошо. Енисей так Енисей.
Потом Леську пригласили в дом. Потолок был низок, пол был земляной и натирался коровьим навозом. Из маленькой кухни шла в комнату дверь со стеклянным окном. В комнате кровать с периной и подушками мал мала меньше. Два стула. Комодик. Над комодиком картинка: десять этикеток с надписью «Ситро» и с изображением лимонов налеплены на квадратный картон и синей ленточкой прикреплены к винтику. Эта эстетика потрясла Леську больше всего.
— Енисей! — сказал дед. — Ты будешь спать на кухне. А?
— Пожалуйста. Как хотите.
— Мы хотим, чтобы на кухне. Больше негде.
— Спасибо большое.
— А уборная у нас вон там!
— Только ты сходи сейчас, — сказала бабушка, — а то на ночь мы спускаем Тюк-пая.
— А если Енисей в настоящее время не хочет? — запальчиво воскликнул дедушка.
— А если это нужно? — с раздражением ответила бабушка.
— А если нечем? — сказал дед, беря выше.
— А если Тюк-пай? — взвизгнула баба, взлетев, как ведьма, на самый верх.
— Ладно, ладно! — успокоительно сказал Леська.— Я собак не боюсь.
— Ты не знаешь Тюк-пая: это крымская овчарка. Слыхал про них? Но на сегодня его можно не спускать. А? Стыра?
— Можно не спускать, — спокойно согласилась бабушка.
Были уже сумерки. Леську невыносимо потянуло к ручью. Вышли звезды, теплые крымские звезды. Подойдя к тыну, он увидел белый силуэт девушки, задумчиво сидевшей над родничком. Это Гульнара. Разве мог Леська окликнуть девушку и вспугнуть эту очарованную тишину?
«Боже мой... — умильно думал Леська, глядя на белый силуэт. — Какое счастье, что у меня это есть. Вот эти звезды, эти травы, эта задумчивая девушка, читающая стихи, эта тишина, — вся картина, которую я вижу. Ведь этого никто другой сейчас не видит. Вижу я. Значит, это все мое! Частица моей души, моей памяти навеки, моего счастья».
Леська умел чувствовать себя счастливым — это нужно за ним признать. Но надо быть философом, а может быть, и поэтом, чтобы так легко завоевывать счастье!
Он лежал на траве у тына и глядел на девушку до тех пор, пока из глубины сада не донесся зов — голос пожилой женщины:
— Гюльнар!
Гульнара вздохнула, посидела еще минуту, потом поднялась и прелестным движением оправила юбку.
— Гюльна-а-ар!
Девушка, не откликаясь, вошла в деревья. Но как она могла отозваться? Ведь нарушила бы тишину и все, что было у Леськи с ней связано.
Леська пошел обратно. По дороге сбился с пути и наткнулся на собачью будку. Белый курчавый Тюк-пай храпел во всю ивановскую.
Утром Леська проснулся от неистового крика: бабушка стояла в хате по одну сторону дверного окна, дедушка — по другую. Они гляделись друг в друга, словно в зеркало, делали гримасы, высовывали языки и пальцами изображали рожки.
— Баба-яга! — кричал дедушка.
— Деда-яг! — кричала бабушка.
— Ведьма! Ведьма! Ведьма! — орал дед.
— Шайтан! Шайтан! Шайтан! — визжала баба.
— Тьфу!
Леська побежал к ручью умыться. Ручей был холодным и весь в пузырьках, точно сельтерская вода. Леська долго пил и думал: «Сад Гульнары... Сад Гульнары». Теперь будь что будет, он решил дождаться ее.
Вокруг Леськи стояли яблони. Подальше, ближе к хозяйскому дому, высились тополя, трепеща своей оловянной изнанкой так, что казалось, будто по их кроне бежит ручей. Леська к деревьям не привык, поэтому он разглядывал сад с любопытством эскимоса.
Послышались шаги. Леська отошел за деревья. Шаги приближались. И вот, помахивая пустым ведром, к ручью вышел Девлетка.
— Авелла! тихо сказал Леська.
Девлетка испуганно оглянулся и, узнав Леську, приложил палец к губам.
— Нигде мы с тобой не были, Леся. Ни на каком валу Турецком, не Турецком. Понимаешь? А то нам обоим...
Он рукой изобразил на шее петлю и повел от нее веревку вверх.
— Понимаю. Но куда мне деваться?
— А где ты живешь?
— Да пока вон у них.
— У Синани?
— На одну ночь приютили, а больше не хотят.
— Захочут! — уверенно сказал Девлет. — Обожди здесь — я маму позову.
Пришла мама.
— Здравствуйте, Леся!
— Здравствуйте, Деляр-хатун.
— Девлетка мне все рассказал. Мы сделаем так: спать будешь у Синани, а кушать я присылаю тебе с Девлеткой к ручью. Умер-бей сюда никогда не ходит. А? Соглашайся.
Леська молчал.
— Он на это не может согласиться, — раздался девичий голос.
Из-за деревьев выступила Гульнара. Она держала себя величаво, как настоящая княжна, и Леська просто не узнавал ее.
— Мы пойдем с ним к деду, и он позволит ему жить у нас. Если я скажу — позволит. Пойдем, Леся.
Леся пошел за ней. Сзади шли кухарка и ее сын.
Дом Умер-бея был окружен службами: сараем, амбаром для фруктов, конюшней, летней кухней. Сам же дом как две капли воды смахивал на домик Синани, только длиннее. Глинобитный, низкий, крытый тростником.
Леську ввели в крошечную прихожую без окна.
— Бабай!— властно позвала Гульнара.
