Послышались легкие, совсем не старческие шаги, и, согнувшись, чтобы не ушибиться о потолок, вошел Умер-бей в коричневом халате с вопросительными знаками, на голове бухарская золоченая тюбетейка. Войдя, он уставился на Леську своими красными глазами.
— Урус?
— Да. Он русский, — сказала Гульнара. — Папа прислал его сюда, чтобы он занимался со мной по литературе и математике. Это постоянный мой репетитор.
Она намеренно говорила по-русски. Но Умер-бей по-русски не понимал и заставил внучку повторить по-татарски. Гульнара произнесла длинную татарскую фразу, в которой мелькали слова: «литература», «математика», «репетитор». Теперь Умер-бей как будто все понял.
— Отр сенс! — сказал он Леське и указал на табурет.
Через минуту кухарка принесла стакан холодной воды и на блюдечке розовое варенье.
— Если дедушка предложит тебе еще, ты откажись,— сказала Гульнара. — Так будет вежливо.
Умер-бей бросил какую-то фразу с вопросительной интонацией.
— Дедушка спрашивает, почему ты так плохо одет?
— Скажи ему: меня по дороге раздели красные.
Умер-бей кивнул. Гульнара что-то сказала старику тоном, не допускающим возражений. Старик тут же согласился. Леська понял, что Гульнара крепко держит своего дедушку в руках. Впрочем, иначе и быть не могло: просто невозможно представить себе, чтобы кто бы то ни было из тех, что попадаются на её пути, не покорялся ей с наслаждением. Леську ввели в комнаты. Первая, по-видимому нежилая, была на треть завалена зимними яблоками, прикрытыми соломой. От этого вся комната благоухала винным духом. Следующая, по-видимому, принадлежала Умер-бею, судя по двум-трем халатам, висевшим на стене. В третьей жила Гульнара. Во всех трех комнатах мебель одинаковая: длинные диваны, громоздкие комоды, карликовые столики.
— Ты будешь жить здесь! — сказала Гульнара, вернувшись в комнату с яблоками.
Леська подумал, что Сеид-бей скоро вернется из Константинополя и может приехать сюда. Если к тому же Алим-бей не убит и тоже заглянет в Ханышкой, Леське совсем несдобровать: Алим зарежет его спящего и закопает под любой яблоней.
— Я не хочу никого обременять, и если вы уговорите старичков Синани оставить меня у них, это бы вполне меня устроило,
— Как хочешь, обиженно сказала Гульнара. — Деляр-хатун, поговори со старичками — за это мы разрешим брать воду из нашего ручья. А ты, Девлетка, возьми лошадь, съезди в Бахчисарай и купи Лесе гимназическую форму на его рост. Ну и ботинки тоже. Какой у тебя номер?
— А деньги? — спросил Девлет.
— Какие теперь деньги? Возьмешь в долг. Умер-бея знают.
Так все и устроилось.
Весна была жаркой. Утром Леська приходил завтракать в дом Умер-бея. Сидели в яблочной комнате вокруг столика, скрестив ноги по-турецки. Потом тут же часа полтора занимались. К себе в комнату Гульнара его не приглашала: это сочли бы неприличным. Днем Леська шел к ручью, и хотя купаться в его ледяной воде было немыслимо, но плескаться и обтираться — одно удовольствие. Затем обед. Ели почти всегда одно и то же: суп с макаронами и катыком, баранину с перцем и катыком и компот из чернослива с орехами и катыком. Катык был налит в глиняный кумган и всегда стоял на столе.
Старики Синани питались разнообразнее. К тому же они ревновали Леську к дому Умер-бея и к его катыку, поэтому старались приманить Леську лакомствами, на которые караимы большие мастера. Здесь повторилось то же, что было с Леськой у Бельских: старики влюбились в Леську и баловали его как могли. Но Леська и сам делал для них все, что мог. Он колол дрова, носил воду, ставил самовар, подметал двор, кормил собаку и крутил веселкой в тазу сладкую ослепительно-белую массу, из которой потом, если она хорошо прокручена, получался альвачик — нечто вроде твердой тянучки-халвы.
Но Синани привязались к Леське не оттого, что имели дарового батрака: старость всегда ищет утоления в молодости, старики в молодежи. Может быть, поэтому мы теплее относимся к внукам, чем к детям, которые спустя тридцать-сорок лет становятся как бы нашими братьями и сестрами. С тех пор, как появился Леська, Исхак-ага и Эстер-ханым почти перестали ссориться, а если иногда что и случалось, так только потому, что так или иначе не поделили Леську.
— Зачем ты, старик, называешь его Енисеем?
— А как же надо его называть, старуха?
— Елисей.
— А я как говорю?
— А ты говоришь Елисей.
— А надо?
— А надо Енисей.
— Когда я говорю — Елисей, она — Енисей, когда Енисей, она — Елисей. Енисей — Елисей, Елисей — Енисей... Тьфу!
Но теперь эти споры происходили редко.
— К чему тебе кушать у этих татар? — вечно приставала старуха. — Ведь они даже не моют мяса.
— А она сделает тебе рыбу фиш по-еврейски! — поддерживал старик. — Ты когда-нибудь ел что-нибудь подобное?
— А где же вы возьмете рыбу?
— Где? В море, конечно. Старик поедет в Севастополь и купит. Кто его там тронет?
— Ну, нет! Этого я не допущу.
— А что ты можешь сделать? — хитровато усмехаясь, спросил старик.
— Перееду к Умер-бею.
— К Умер-бею? — с тихим ужасом спросила Эстер-ханым.
А Исхак-ага нахохлился и заявил, грозя почему-то средним пальцем:
